На автомате ходила в школу и на тренировки по волейболу, без подключения сознания совершала утренние пробежки с Верой, вполуха слушая ее беззаботную болтовню, а по вечерам закрывалась в комнате и погибала от тоски, которая голодной гиеной пожирала мою душу.
Так плохо, как в те дни, мне не было еще никогда. Я корила себя за совершенные ошибки, жалела Шульца, который, по словам класснухи, пробудет на больничном не меньше месяца, скучала по приятелям из стаи и оплакивала свою, как мне казалось, похороненную юность.
Ну почему мы не ценим то, что имеем? Почему нам непременно нужно искромсать свое счастье на мелкие кусочки, чтобы понять каким абсолютным и окрыляющим оно было?
Валяясь в обнимку с подушкой и завывая под грустный рок, я размышляла о своем прошлом и дивилась собственной глупости. Ну, что мне стоило поговорить с Андреем тогда в лагере, когда мы были еще друзьями? Объяснить, как меня задел его смех над моим дневником, попытаться поделиться своими переживаниями? Он бы наверняка понял.
Это же Шульц. Умный, как стая математиков, и догадливый, как сыщик.
Но я труханула. Малодушно набросилась на него с обвинениями, даже не потрудившись выяснить отношения и, возможно, выслушать его версию случившегося. А вдруг в глазах Андрея все выглядело иначе? Вдруг он бы смог объяснить свое поведение, и нам не пришлось бы закапывать в землю многолетнюю дружбу?
Эх, если бы да кабы. К сожалению, правильные мысли в настоящем не способны изменить изуродованного прошлого.
Настоящие вершится здесь и сейчас, в эту секунду. И каждое неверно принятое решение, каждая невысказанная обида и затаенная злость вонзают крошечные кинжалы нам в сердце. Именно поэтому концу жизни оно все сплошь в шрамах, болит и иногда кровоточит. О прошлом напоминает."
"Все это время на районе было спокойно, а значит, Шульц сдержал слово: Шабловские не стали напирать на Донских, а те, в свою очередь, не тронули меня. Честно говоря, я испытывала смешанные чувства по этому поводу.
С одной стороны, я была рада, что больше никто не пострадает из-за моего необдуманного вранья, но с другой – такое решение Шульца являлось очередным подтверждением его благородства. Этот поступок ярко подчеркивал, насколько милосердным и рассудительным может быть он и насколько бессердечной и желчной оказалась я.
Родители Шульца, судя по слухам, были очень взволнованы нападением на сына, даже заявление в ментовку настрочили, но Андрей никого не сдал.
