Таким образом, словно ради самобичевания, принц стал раздумывать о том, что в данном случае подразумевает слово «принадлежать»: какой-то мужчина видит ее блестящие черные волосы, рассыпавшиеся по белой подушке, знает, как ее обнаженные руки и ноги переплетаются с его руками и ногами, слышит ее смех в темноте, каждое утро просыпается рядом с ней и знает, веселой или сердитой она выскальзывает из постели и с чего начинает день – с кофе, чая или, может, шоколада?
Он этого не знает. Он многого не знает.
Внезапно все обыденные вещи стали казаться ему важными.
Но разве до сих пор он не понимал, что ему хочется их узнать?
При мысли об этом Филипп дошел до окна, раздвинул шторы и осуждающим взглядом посмотрел на улицу.
Если есть ребенок, то есть и мужчина, потому что она, в конце концов, не Мадонна. Тем не менее она отлично ведет хозяйство и печет вкуснейшие яблочные пироги…
Хотя, если подумать, этот человек – муж – мог умереть.
Надежда на это настолько взбодрила Филиппа, что внезапно день вновь стал казаться ему прекрасным, и он вообразил, что слышит птичьи голоса.
– Пха! – бросил принц и отошел от окна."
"Да все это просто смешно: странное давление у него в груди, из-за которого появилось чувство, будто там кто-то сидит и пытается вскрыть изнутри его грудную клетку, его желание, чтобы у этого милого ребенка не было отца, жажда узнать, узнать, узнать…
Он… ревнует.
Какое прозаическое слово!
«Вот что чувствуют обыватели», – сухо сказал себе Ла Вей.
Ему это было не по нраву. Но он не знал, что с этим делать: заглушить это чувство настойкой опия или лишить себя чувствительности с помощью чая из ивовой коры? Принц не мог убедить себя в необоснованности своей ревности. Он не мог застрелить ее или уплыть от нее под парусами.
Ревность каким-то особым образом досаждала ему. А он-то был уверен, что может противостоять таким вещам.
Похоже, в какой-то момент он просто оцепенел. Но теперь, когда его чувства стали просыпаться, именно ревность первой заявила о себе.
Неужели не будет конца испытаниям, обрушившимся на него?
Миссис Фонтейн сейчас так много знает о нем, хотя сама ни разу не обмолвилась, что же для нее важнее всего на свете.
Принц фыркнул. «Ты смешон, Филипп!» – сказал он себе.
Впрочем, возможно, задето всего лишь его тщеславие. Возможно, он начал воспринимать миссис Фонтейн как вещь, принадлежащую ему.
Вероятно, ему скучно.
