Волосы я расчесала заново, и они лежали на моих плечах послушными золотистыми волнами.
На улице меня ждали открытая повозка и жрец в ней.
Никто не подал мне руку, чтобы помочь подняться. И вообще, все сторонились меня, как прокаженной.
Я могла их понять.
Вообще вся эта история очень напоминала историю Жанны Д’Арк. О том, чем кончают великие герои, я старалась не думать. И о том, какой ритуал раскопали мои «сожители», тоже. Как бы не оказались они «сожжителями»… Ну, чисто по аналогии с Орлеанской девой.
Жрец велел мне сесть у края повозки, возница тронул лошадей, и мы поехали.
Примерно так мне представлялась поездка осужденных на казнь. Простоволосые, в рубище, на телегах для всеобщего обозрения. Руки у них обычно еще связаны.
Только кто же мне осмелится руки-то связать?
Теплый летний ветерок шевелил волосы. Из открытой повозки мир виделся совсем не таким, как из крытой кареты. И небо было синее, и солнце приветливее, и зелень лугов сочнее. В воздухе пахло медом.
Где-то в вышине звинькали и тренькали птички. Было так спокойно и умиротворяюще. Даже стук подков и бренчание доспехов верховых стражников не могли нарушить гармонии.
Повозка встала.
– Ты должна нарвать цветов, – велел мне жрец.
Да, как же я забыла. Цветы в моем сне были луговыми.
Я спустилась с повозки и босыми ногами ступила на горячую утоптанную дорогу. А потом на прохладную, влажную луговую почву. Где-то на краю сознания мелькнула мысль о том, что здесь могут быть змеи, но потом я поняла, что мне всё равно.
Мне уже всё равно. Там, на костре, здесь, от яда змеи, во дворце от тоски и предательства…
Всё равно.
Простое занятие сбора цветов неожиданно увлекло меня. Я очнулась, только осознав, что держу целую охапку. Я зарылась в них носом, пьянея от сладкого аромата, и двинулась назад, к ожидавшей меня повозке.
Так мы и ехали по узким, безлюдным на этот раз, улицам: суровый молчаливый жрец и я, утонувшая носом в букете.
Меня не удивляло отсутствие зевак. Я же не король. Чего на меня пялиться?
Но я ошиблась.
Все, кто в прошлый раз растянулись вдоль пути короля, теперь собрались на огромном пустыре на окраине столицы. Пустырь упирался в лес, на опушке которого возвышалось дерево-гигант. Дерево-атлант, держащее небо на своих ветвях.
Перед деревом был сооружен деревянный постамент, – тоже, строение не вызывающее у меня положительных ассоциаций.
