Раздеваюсь на ходу и сразу же в душ забираюсь. Это лучшее лекарство. Вода шумит, свет успокаивает, тепло согревает.
Стою под упругими струями. Нервное напряжение ослабевает быстро. Однако с обратной прогрессией возрастает понимание и сожаление относительно того, как я повела себя с Яриком.
Какой же разбалансированный, абсолютно негармоничный я человек… Страшный. Проблемный. Неисправный. Всем лишь неприятности и боль причиняю. Сама же от этого страдаю. И все равно, каждый раз траекторией каких-то вспышек следую.
В моменты паники они меня ослепляют и дезориентируют. Заставляют совершать немыслимые поступки и бросать неосторожные слова. Совсем не то, что я на самом деле чувствую.
Господи… Как же тяжело бороться с этой темнотой…
Как же я устала…
Уняв физическую ломоту, принимаюсь за мытье. После этого всегда ощутимо легче становится. Споласкиваю волосы от шампуня, долго растираю жесткой мочалкой тело. Оно зудит, едва сдерживаюсь от того, чтобы не разодрать до ссадин.
Перевожу дыхание и, склоняя голову, роняю губку на поддон.
Еще пару минут бесцельно стою и выбираюсь. Машинально промокаю волосы полотенцем, его же оборачиваю вокруг груди.
Открываю дверь в спальню и обмираю.
На моей кровати сидит Градский. Уперев локти в широко расставленные колени, растирает ладонями лицо. Мгновение, и он вскидывает взгляд, а у меня сердце о грудную клетку разбивается. Потому как то, что я с новой силой ощущаю, взрывает меня, как петарду.
23
Ярослав
Пока жду Марусю, готовлюсь к серьезному и тяжелому разговору.
При необходимости не побрезгую связать и прибегнуть к антигуманным манипуляциям, чтобы вытянуть все, что корежит ее изнутри.
Сколько можно? Понять Титову хочу. Да, мать вашу, просто ее хочу. Полновесно и безраздельно. Со всеми тараканами и бегемотами, которые бродят в ее запревшей чудной головке.
Речь умную подготавливаю. Сам проникаюсь. И ею же давлюсь, стоит Марусе выйти из ванной. Все забываю. Потому как… Она, мать вашу, подходит ко мне и скидывает с себя полотенце.
Теряюсь, словно сошедший с орбиты спутник.
– Ух, ни хрена себе прием, – когда в груди все штырем встает, шутить пытаюсь. – Сразу на лопатки.
Одичало пялюсь на ее голое тело. Никакой Бог и мнимое благородство не заставят отвернуться. Медленно курсирую взглядом по блестящей от влаги и подернутой мурашками коже. Цепляюсь за острые холмики груди.
Громко сглатываю.
Сорванная с петель сердечная мышца клинит и перекрывает кровоток.
