Неравный бой, черт возьми, потому как я уверен, что в столь запущенном состоянии у меня и на половинку папайи поднимется.
Сердце гулко качает кровь. Расстроенным эхом в ушах фонит. Полжизни привыкал к тому, что вот так, на ходу, только взглянув на святошу, могу возбудиться. Потом, кажется, столько же – отвыкал. А теперь что?
Ебучая хренотень…
– Как настрой? – разбивает затянувшуюся паузу папа Тит. – Решил, чем хочешь заниматься?
Готов спорить, у него тоже имеются идеи относительно моей дальнейшей жизни.
– Пока у деда на стройке перекантуюсь.
Подумать надо.
– А с университетом как? Будешь восстанавливаться?
– Нет.
Тут я уверен. Поступал ведомый. За святошей. Чтобы не разрывать привычный уклад жизни и максимально контактировать. Теперь мне это не нужно.
– А Маша на красный диплом идет, – бросает в тему мама Ева.
Вот кто бы сомневался…
– Не удивлен.
Вновь переключаю внимание на субъект гениальности и идеальности – маленькую мисс Титошу.
Девочка Президент, бля.
Она повторно розовеет от смущения, но взгляд не уводит.
Интересно, распрощалась со своими наполеоновскими закидонами? Или еще заворачивает подобными мечтами? К слову, по ее статусу и уму, вполне реальными. Только когда находились вдвоем в бункере, как-то призналась, что отпустила, больше не надо. Теперь как?
Да мне-то какое дело?
Маруся тогда много чего говорила. Всему тому была высокая цена и срок годности в полчаса.
– Если что, знаешь, могу помочь, – сдержанно заверяет папа Тит.
Я киваю, а он поднимается, чтобы разлить вино.
Напряжение не ослабевает, даже когда выпиваем по первому бокалу и принимаемся за еду. Следует отметить, сразу догадываюсь, что ужин готовила Маша. По-домашнему и вкусно. У мамы Евы, что с первым, что со вторым пожизненно проблемы.
До бункера и адовых приключений, которые он за собой повлек, всегда чувствовал себя у Титовых расслабленно. Возможно, даже свободнее, чем дома. Без проблем находил, о чем говорить с Машкиными родителями. Когда серьезные темы иссякали, травил байки, и мы хором над ними ржали.
Сейчас что? Не о службе же им рассказывать.
И Маруся молчит. Лишь суматошно водит глазами. То ли беспалевно меня сканирует, то ли, напротив, с какого-то перепугу, избежать зрительного контакта пытается.
– Как отец, мать? – вновь папа Тит задает.
Только сейчас понимаю, что помимо того, что сам успел от них отдалиться, испытываю скованность еще и потому, что со стороны Адама Терентьевича идет та же волна напряжения.
