"
"Доктору Штайнеру вспомнилась его тайная мысль, что толстые безжизненные волосы выделяют особый секрет, благодаря которому вечно и неизменно удерживаются на голове этой женщины. Глядя на мисс Болем в беззащитном унижении, которому подвергла ее смерть, доктор Штайнер пытался заставить себя проявить к ней сострадание, но понимал, что испытывает скорее страх. Страх и… отвращение. Было просто невозможно испытывать сочувствие к чему-то столь нелепому, столь гадкому, столь непристойному. Нехорошее слово само собой всплыло на поверхность водоворота его мыслей.
Непристойность! Его охватил нелепый порыв одернуть ей юбку, закрыть чем-нибудь жалкое одутловатое лицо, поправить очки, которые сползли у нее с носа и теперь криво свисали с левого уха, зацепившись за него дужкой. Глаза мисс Болем были полуоткрыты, а губы поджаты, словно в знак неодобрения такого недостойного и незаслуженного конца. Нельзя сказать, что для доктора Штайнера такое выражение ее лица было внове: напротив, он уже имел счастье наблюдать его при жизни мисс Болем.
Он подумал: «Она выглядит так, как будто собирается устроить мне допрос по поводу отчетов по дорожным расходам».
Внезапно он ощутил острую потребность рассмеяться. Смех накатывал на него неудержимыми волнами. Он знал, что это ужасное желание лишь следствие нервного напряжения и шока, но никак не мог взять свои эмоции под контроль. Доктор Штайнер беспомощно обернулся на коллег и изо всех сил старался сохранить самообладание, ухватившись за полку для документов и прижавшись лбом к холодному металлу.
Его рот и ноздри сдавил затхлый запах старых папок.
Он не заметил, как вернулась старшая сестра Эмброуз, но услышал ее голос:
— Доктор Этридж идет сюда. На вахте дежурит Калли, и я сказала ему, что никого нельзя выпускать. Ваш пациент поднял большой шум, доктор Штайнер.
— Вероятно, мне лучше вернуться к нему.
Столкнувшись с необходимостью принять решение, доктор Штайнер обрел самообладание.
Он чувствовал, что так или иначе важно остаться с остальными и присутствовать при появлении доктора Этриджа, что было бы благоразумно удостовериться: ничего существенного не говорилось и не делалось без его ведома. Однако у него не было никакого желания находиться рядом с телом. В помещении архива, освещенном ярко, словно операционная, тесном и перегретом отоплением, он чувствовал себя зверем в капкане.
