— Не очень сложная! Все равно ножиком резать будут! Больно же… Кать, не слушай его, врачи вообще все садисты, им бы только порезать кого-нибудь… А я с ума буду сходить.
— Да я сейчас и не могу на операцию, — успокаивающим тоном перебила его Катька. — И стоит дорого… А мне еще маму вылечить нужно.
— Вылечим, — горячо уверил Макаров. — Маму обязательно вылечим, ты даже не сомневайся. У меня деньги есть! И еще заработаю! Сколько хочешь… Мама чем болеет? Может, ее за границей полечить? Может, ей операцию надо? Если денег не хватит — я машину продам, все равно права так и не получил.
А если надо будет, так мы потом новую купим, правда? Кать, спой, а?
Макаров метался вокруг Катьки, как жук вокруг горящей свечи, подлетал вплотную, шарахался, кружил, и опять летел на огонь, и все время жужжал у нее над ухом. Катька осторожно косилась на него, улыбалась чуть кривовато, молчала, и наконец спросила у Павла подозрительно:
— Он что, всегда такой, а?
— Ну что вы, конечно, нет, — успокоил ее Павел. — Просто первое знакомство… Вот он и стесняется немножко.
А так-то он довольно общительный и разговорчивый.
— Гос-с-споди, — сказала Зоя с Томкиной интонацией. — Я ж говорила, что оба сумасшедшие. А мне никто не верил.
Катька засмеялась, пошла к дивану, села между Зоей и Тамарой и взяла у Тамары один стакан. Макаров полетел за пламенем, негромко жужжа в том смысле, что гениальность — это вообще патология, так что имеет полное право, — и сел на траву напротив Катьки. Серый, молчком просидевший все время в сторонке, поднялся на руки и так, на руках, дошел до дивана и сел рядом с Тамарой.
Павел потоптался в нерешительности, боком-боком приблизился к дивану и сел с Зоиной стороны, но немножко поодаль.
Катька отхлебнула из стакана, полюбовалась макаровской физиономией, на которой не было ничего, кроме жадного ожидания, и деловито спросила:
— Что спеть-то?
— Спой… — жадно сказал Макаров. — Чего-нибудь… Все равно…
Остальные промолчали, и Катька тихонько начала:
— То не ветер ветку клонит…
И опять ночь будто отдала ее голосу все свои шорохи и звуки, и опять темнота пропитывалась ее голосом, насыщалась им, и опять последние звуки, незаметно растаявшие в этой темноте, еще какое-то время жили вокруг и внутри и повторялись, повторялись, повторялись в душе эхом: «Догорай, гори, моя лучина… Догорю с тобой и я».
— Катька, — строго сказал Макаров. — Ты учти, Катька: я тебе тосковать не позволю. Маму мы вылечим, и ты у меня будешь веселенькая, как Шебутятина.
