Если будете до обеда чухаться…
— Да мы до солнышка все тут, возле тебя, родимый, — снова запела Митрофановна, но Данила ее уже не слышал — ушел в избушку.
Рано утром собралась цветастая и громогласная гурьба молодых баб и девок — все с ведрами, с корзинами. И нарядные — будто их на праздничную гулянку позвали. Гомонят, хохочут, вот-вот песню затянут. Данила исподлобья глянул на них, на Митрофановну и молча, про себя, старой карге все высказал: и день пропал, и рыбалка ахнулась, а теперь еще и топать до Медвежьего лога да торчать там без дела, как одинокому гусаку посреди бабьего стада — вот знатное занятие! Но деваться некуда, назвался груздем — прыгай в кузов! Приладил половчее заплечный мешок, ружье на плечо закинул и молча пошел по дороге, оставлял за собой на песке крупные следы.
Ягодницы, не отставая, дружно двинулись за ним, по-прежнему смеясь и гомоня. О чем они там гомонили, Данила не слушал — о своем думал: вечером надо будет мордушку доделать, а уж завтра — на озеро.
Порыбалит недельку, а там и в тайгу пора собираться, к зиме готовиться. Прошлым летом Данила срубил избушку на дальней таежной речке, теперь хотел заготовить дров, чтобы они к зиме высохли, и сложить добрую печку, прежняя не удалась: и топилась плохо, и угарная была. Кирпича бы хорошего, да как его доставишь? На себе в такую даль много не унесешь, лошади нет, а идти и просить у кого-то… Да ну ее, канитель эту! Лучше глины накопать побольше да намешать покруче. Но дальше думать про хозяйственные дела Даниле не дозволили.
Девки, как с глузду съехали, взялись над ним озорничать и насмехаться, а больше всех — Анна Клочихина. Голос у нее сильный, звонкий — не хочешь, а услышишь:
— Митрофановна, а, Митрофановна! А почему наш караульщик ни с кем не поздоровался? Нашел — молчит и потерял — молчит! Может, он немой у нас?
— Да нет, — бойко подхватила ее подружка, Зинка Осокина, — он важный! У него, говорят, в городе краля имеется, потому и на вечерки не ходит!
— Ой, слыхала я про эту кралю! Красоты, говорят, неописуемой — одно ухо дошшечкой заколочено, из другого белена растет, в каждом глазу по два бельма, а на личике черти горох молотили!
И пошло, и поехало!
Дальше — больше!
Давай Анна частушки отрывать, как лоскуты от рубахи:
Ты Данила, ты Данила,Разве мы тебе не милы?Поцелуем в щечку, в нос,Городскую свою брось!Бедный Данила от такого разгульного напора только шагу прибавлял и молчал намертво.
