Те горькие дни… Нет, лучше не вспоминать, не сейчас… Захар Евграфович открыл двери, и в комнатку-келью сестры вошел, широко улыбаясь, с порога громко спросил:
— Ну и где наша французская дама? А, Ксюша? Дай мне хоть глянуть на нее!
— Нет ее здесь, Захарушка, — Ксения Евграфовна поднялась из-за столика ему навстречу, поправила низко повязанный темный платок и улыбнулась, как она теперь улыбалась, печально и немного испуганно. — Я ее в комнату определила, устроила, пусть сейчас поспит.
Бедняжка…
— Чего она рассказывает? Где муж? Господин… как его? Дювалье?
— Страшная история, Захарушка… Я подробно не расспрашивала, пусть она в себя придет. Напали грабители, с мужем их разлучили, Луизу куда-то везли целую ночь, но встретился этот крестьянин и освободил ее. Знаешь, давай лучше так сделаем: расспросим завтра Луизу и крестьянина этого расспросим. Я просила Екимыча, чтобы он его ночевать оставил…
— Нету, Ксюша, нашего крестьянина, он такой сердитый оказался, целый бой устроил, только пушки не гремели.
Всем оплеух навешал! Даже Екимычу досталось. А больше всего — Даниле с Анной: это, оказывается, отец ее. Увидел беглую дочь, взыграло ретивое! Он и пошел всех крушить. Ну, мужик! Суров!
— Ты так говоришь, как будто тебе в радость, Захарушка, — в тихом голосе Ксении Евграфовны послышалась укоризна.
— Да что ты, Ксюша, какая радость, нет никакой радости, а мужик мне понравился — крепкий мужик!
— Как же они жить будут, без родительского благословения?
— Ничего, время вылечит, помирятся… — беззаботно махнул рукой Захар Евграфович, — я тебе таких историй два куля могу рассказать.
Поругаются, подерутся, а после живут все вместе — водой не разольешь. Ладно, Ксюша, пойду я молодых попроведаю — как они там? А с Луизой завтра разговаривать будем.
Ксения Евграфовна кивнула и ласково погладила брата по щеке. Тот, не оглядываясь, вышел, осторожно прикрыл за собой дверь, и улыбка, светившаяся у него на лице, потухла.
Он спустился по лестнице, вышел из дома и направился к сторожке, но вдруг круто развернулся и двинулся в обратную сторону — к конторе.
Агапов, словно зная, что он придет, все еще был в своей каморке, несмотря на поздний час. Катался на коляске вдоль длинного стола, разбирал бумаги и бормотал под нос себе бесконечную песню про ухаря купца, ехавшего на ярмарку.
