— А мы его, Агапыч, силой тебе отдать никак не можем, — словно продолжая давным-давно начавшийся разговор, тяжело выговорил Акинфий.
— Никак не можем, — подтвердил Ефим.
Братья Дубовы и разговаривали одинаково: слова ворочали, как неподъемные камни.
— А зачем силой-то? — Агапов наконец-то поставил блюдце на стол. — Вы его передо мной посадите, сердешного, я сам потолкую. Меня-то он не испугается, какая в безногом старике сила?..
Акинфий нацедил кипятка в свою чашку, хлебнул, подумал и помотал лобастой головой:
— Ты наш устав знаешь, мы жителей своих никому не выдаем.
— Нам тогда никакой веры не будет, и весь порядок рухнет, — добавил Ефим.
— Да вы чего уперлись, ребятки, как быки в борозду? — ласково уговаривал Агапов. — Покажете меня издали, скажете: так, мол, и так, желает дед про твои путешествия услышать. И денежек ему пообещайте. К слову сказать, куда он исчез-то?
— Гуляет. Через недельку вернется, — Ефим скосил взгляд на старшего брата, тот легонько кивнул и Ефим продолжил: — Деньжонки кончатся — и вернется, как миленький.
— А точно вернется? — не унимался Агапов.
— Вернется, — заверил Акинфий, — он золотишко нам на храненье оставил. Явится, если не зарежут. Ладно, Агапыч, из уваженья к тебе изладим.
— За чаек благодарствую, добрый у вас чаек, ребятки. А это в прибавок к моей благодарности, — Агапов вытащил из кармана деньги, завернутые в белую тряпочку и сунул их под блюдце: — Ефим, кликни моих молодцев, вытаскивать меня пора, засиделся.
Уже в пролетке он негромко и ворчливо пробормотал:
— Хоть молись за этого бродягу, чтоб его ножиком не пырнули. И помолился бы, да не знаю, как кличут… И эти пеньки молчат, не сказывают…
13
Бес, бес, он, нечистый, прицепился к Егорке Костянкину, по воровскому прозвищу Таракан, прилип намертво и строил над ним каверзы, какие только хотел.
Промышлял Егорка мелким воровством, в большие разбойные дела не влезал, в суровые казенные руки ни разу не попался и жил не тужил: сытый, пьяный, а нос в табаке.
Но бес попутал: не устоял Егорка перед соблазном и залез в богатый дом в Тюмени, за которым приглядывал целую неделю, пока не удостоверился в точности — в какое время не бывает в доме ни хозяев, ни прислуги. Проскользнул без звука, ловко открыв форточку. Был Егорка малого роста, худенький, как парнишка, и необычайно проворный, за что и заслужил свое прозвище.
