Прекрасно понимал старый капитан, что история, в которую он невольно попал вместе со своей командой, нешуточная, что каша заварилась крутая — ложкой не провернешь. И хотя сути всей этой истории не знал, да и не любопытствовал, не такой он был человек, чтобы с расспросами приставать, желание имел лишь одно — поскорее из нее выбраться. А как тут выберешься, если волна на реке все круче, а ветер рвет все сильнее…
Он уже собирался спускаться вниз, когда увидел, что на палубе появился исправник Окороков. Хмурый, сердитый, он тоже поглядел на Талую, покачал головой и подошел к капитану, спросил с робкой надеждой:
— Иван Степанович, как думаешь, надолго?
— Да кто его знает, сколько он дуть будет! В одночасье не стихнет — это точно.
— В Белоярск нам нужно, Иван Степанович, скорее нужно.
— Утишится, ни часа не задержимся.
Окороков потоптался еще на палубе и спустился вниз. «Над ветром власть свою исправниковскую не употребишь, — думал Иван Степанович, глядя ему вслед, — тут любой приказ в реке утонет».
Об этом же самом думал и Окороков, сознавая свою полную беспомощность: не прикажешь ведь капитану снять пароход с якоря. Утонуть на бушующей реке — дело не хитрое. Требовалось ждать, а терпение было на исходе. Чтобы хоть чем-то заняться, он еще раз проверил караулы, убедился, что службу они несут исправно, а варнаки и иностранцы ведут себя тихо и смирно.
Больше заняться было нечем, и он осторожно постучался в каюту Нины Дмитриевны.
— Входите, господин исправник, — послышался приветливый голос, — слышу шаги и уже знаю, что вы идете, можно и не стучаться.
На столике у Нины Дмитриевны были разложены исписанные бумажные листы, она их любовно оглаживала пухлыми ладошками, и на лице у нее цвела счастливая улыбка. Подняла на Окорокова сияющие глаза, спросила:
— Чаю не желаете? Худо-бедно, а жена ваша, обязана поить-кормить, но я совсем испортилась. Вы бы построжились на меня, поругали, непутевую.
— В следующий раз поругаю, Нина Дмитриевна, а сегодня желания не имею.
И чаю не хочу, благодарствую, — Окороков осторожно присел за столик, хотел положить на него большие руки, но столик был занят бумагами, и он опустил широкие ладони на колени.
Нина Дмитриевна между тем достала из круглой картонной коробки рулон вощеной бумаги, отмотала от него изрядный кусок, оторвала и принялась наглухо запаковывать исписанные листы. Запаковала, перевязала суровыми нитками и убрала обратно в коробку.
