Ну и лежат на полу, смирные, отбегались… А сидели они за столом втроем, третий-то вышел из кабака, вроде как по нужде, и больше уж не вернулся. А эти чайку похлебали, захрипели, и пузыри изо рта полезли… Третий-то, как мне думается, Цезарь и был. Следы он заметает. Один, как волк, желает остаться, так ему сподручней. Вот я и мыслю: не обманывает твоя девица, сюда он явится, никакой другой дороги ему нету. Захватит Ксению Евграфовну, и будешь ты исполнять, чего он скажет. Умный, сволочуга, верно рассчитал…
— Значит, говоришь, появится, никуда не денется?
— Появится, Захар Евграфыч, поверь старику, я маленько людишек понимать научился, — Агапов отъехал от окна к столу, сложил руки на коленях и безвольно опустил голову — приморился.
Не те уже годики, чтобы вот так, без ума по городу мотаться.
А помотаться ему сегодня пришлось изрядно. Явился человек от Дубовых и передал, что хозяева ночлежки срочно просят Агапова приехать. Он все дела бросил, помчался. Дубовы и сообщили, что у Ваньки Елкина двух человек отравили; может, Агапыч и признает кого из них, если такая надобность имеется.
Хитрые, себе на уме, братья больше ничего не сказали, но Агапов их сразу понял: имеется интерес — езжай, погляди, а если интереса такого нет, тогда домой отправляйся, чай пить. От Дубовых кинулся Агапов прямиком в кабак Ваньки Елкина, где и признал в покойниках Удалых и Перегудова.
Вернулся, доложил Захару Евграфовичу, а у того, оказывается, своя новость имелась."
"Они еще посидели молча, и Захар Евграфович поднялся.
Вышел из каморки Агапова, и тот украдкой перекрестил его вослед, а затем той же самой рукой вытер насухо морщинистую щеку, на которую сбежала нечаянно старческая слеза.
Ехал на ярмарку ухарь купец…
Нет, не пелось сегодня старому Агапову. Он поерзал в своей коляске, устраиваясь удобней, и приготовился ждать — сколько угодно, хоть до второго пришествия.
Ветер не утихал. С прежним свистом и гулом пластался над Белоярском, и даже в доме Луканина, за толстыми стенами кирпичной кладки, слышно было его буйство.
Никто в эту ночь в доме не спал, он стоял, погрузившись в темноту, словно неведомый корабль, покинутый матросами и пассажирами. Тяжелая входная дверь была открыта.
За время долгого ожидания глаза в темноте обвыклись, и Захар Евграфович сразу же различил, что через дверь неслышно, как тень, кто-то проскользнул; замер, остановившись, и двинулся дальше, так же неслышно, направляясь к лестнице, которая вела на второй этаж.
