Подошла, положила руки на плечи брату, поцеловала, как маленького ребенка, в маковку и с тихой укоризной вздохнула:
— Натешился, отвел душеньку… И зачем тебе эти представления, какой в них прок — не могу понять. Все как мальчишка. Жениться тебе пора, Захарушка…
— Жениться не напасть, как бы жениться да не пропасть, а жена, Ксюша, не балалайка: поиграв, на стену не повесишь.
— Ну вот, опять у нас одни шуточки.
— А ты опять даже к гостям не вышла, пришлось мне врать, что больная.
— Не велик грех, Бог простит. Ты же знаешь, не могу я такое многолюдье переносить, у меня голова болит. Да и не по душе мне все твои пышности, уж прости…
— Сядь, Ксюша, посиди. Смутно мне, давно уже смутно, будто какого несчастья ожидаю, а какого — понять не могу. Тятя ночью снился, вместе с маменькой. Будто она меня убаюкивает, и он тут стоит…
Ксения Евграфовна присела рядом с братом, обняла его, тихо стала приговаривать:"
"— Завтра молебен закажу, за упокой родителей, и сама помолюсь за них, а ты про несчастье не думай.
Будешь думать — и впрямь накликаешь. Ой, горе ты мое… Давай я тебе песенку спою. — И она запела, гладя его тонкой ладонью по волосам: — Ой, ду-ду-ду-ду, сидит ворон на дубу, он играет во трубу, во серебряную…
9
Ревел безутешно, в два ручья уливаясь, маленький Захарка, когда видел, что Ксюха хочет оставить его одного в избе, а сама навострилась убежать к подружкам. Никаких заманчивых посулов не желал слышать и так орал, сердешный, будто с него черти лыко драли.
— Ой, горе ты мое, — подражая матери, сердилась Ксюха, — навязалось на мою бедную головушку! Ладно, не реви, лезь на закукорки!
Крик малого обрывался, как срезанный. Мигом высыхали слезы. Он ловко вскарабкивался на спину сестре, она подхватывала его руками под коленки и тащила на себе в поле, на речку, на полянку недалеко от дома, где всегда играли ребятишки.
Вот так и вынянчила на своей спине.
И еще долгое время Захар называл сестру не по имени, а нянькой.
Жили Луканины в большом селе Раздольном, которое стояло прямо на тракте. Жили небогато, но и не голодали. Хозяин, Евграф Кононович, держал двух добрых коней, сеял рожь и пшеничку, пропадая с весны до осени на пашне, а зимой подряжался по найму в ямщики и мерил на своих подводах бесконечные версты тракта, протянувшегося через всю Сибирь.
