Мишатка влил ему в рот вина, накормил горячей похлебкой, и нищий, перестав надувать пузыри из белесой слюны, посмотрел на парнишку осмысленным взглядом и хрипло выговорил:
— Я уж помирать собирался…
Через два дня, на удивление, он бодро встал на ноги и затараторил веселой, бойкой скороговоркой, рассказывая о том, что болезнь к нему привязалась по причине простуды:
— На паперти сидели, а чтобы подавали погуще, я кафтанишко свой скинул, вот таким макаром высиживал…
И нищий, скинув для правдивости верхние ремки, остался в одной рубахе, раздернул пошире ее ворот и обнажил тощую, впалую грудь, на которой болтался на засаленной веревочке погнутый медный крестик.
Звали его, как выяснилось, чудно — Иван Коврига. Какого он рода-племени и как оказался в нищей братии, не рассказывал, а на расспросы сидельца-приказчика только отмахивался:
— В щелоке меня варили, вальком меня лупили, в проруби полоскали — все позабыл! Ты лучше, мил человек, дай супчику похлебать, нутро у меня после болезни шибкое голодное!
— Какой шустрый, — удивлялся сиделец, — на ходу подметки рвет! Может, тебе и перинку постелить да девку подкатить под бок?!
— Благодарствуем премного, — скалился нищий, показывая мелкие, наполовину раскрошенные зубы, — только перебор будет с периной да с девкой, а мы края ведаем: супчику горячего да хлебца кусочек — нам и достаточно.
Был Коврига высокого роста, худой и жилистый, словно из веревок сплетенный, легкий на ногу и быстрый в движениях.
Чем больше Мишатка на него смотрел, тем он больше ему глянулся. Было в Ковриге что-то необычное, такое, что притягивало к нему и манило: то ли быстрый говорок, то ли легкость, с которой он смотрел на всех, то ли его непоказная свобода, — ведь ясно было, что принадлежит человек самому себе, никому не подчиняясь. Куда пожелает, туда и пойдет.
И никто ему не указ. Сам себе господин, хоть и нищий.
О товарищах своих, которые бросили его помирать в углу кабака, он не вспоминал, будто никогда и не ходил с нищенской артелью, не пел с ними жалостливых песен, собирая скудное подаяние. Говорил, что вот еще окрепнет маленько — и дальше пойдет один на Ирбитскую ярмарку, там народу — тьма, торг идет невиданный и люди намного щедрее, чем здесь, в прижимистой Тюмени.
