Произошло это действо столь стремительно, что показалось, будто все привиделось.
— Ну, еще кой-чего могем, если надобность будет, — Спиридон огладил чернявую бороду. — Кони нам ведомы, стрелять приходилось, и по тайге хаживали…
— Где же вы, ребятки, ремеслам этим обучались? — спросил Бориска.
— Да жизнь у нас пестрая выдалась, вот и пришлось выучиться, — ответил ему Спиридон, сохраняя на лице прежнюю серьезность и степенность.
— Ладно, хватит фокусов, — перебил их разговор Цезарь. — В избушку их, к этому… Покормить как следует, а на ночь запереть.
Утром скажу решение.
Данила уже собирался спать, когда в избушку к нему привели Спиридона, Петра и Василия. Следом принесли в большом чугуне кашу с мясом, ковригу хлеба, выставили все на пороге и заперли дверь. Железный засов проскрипел громко и протяжно. Мужики дружно навалились на еду, а Данила молча сидел в углу и разглядывал их при мутном свете сальной плошки, пытаясь угадать: что за люди оказались в избушке и чего ему следует ожидать от них?
Чугун быстро опустел, Спиридон поскреб деревянной ложкой по днищу, вздохнул с сожалением и обернулся:
— Тебя, парень, не Данилой кличут?
— Ну, Данилой.
А вы кто такие?
— Да мы так, прохожие. Поклон тебе от жены Анны принесли, а еще весточку добрую — парень у тебя родился, Алексеем назвали. Алексей — Божий человек. Значит, счастливым будет.
Данила поднялся из своего угла, утвердился на ногах и замер, растерянно опустив руки.
24
В ночь погода круто переломилась: повалил, встав сплошной стеной, беспросветный снег, похолодало, и тоскливо, по-волчьи, завыла метель.
Вот тебе и весна, которую так долго ждали и которая, казалось, пришла и утвердилась до красного лета.
Мирон поднялся с лежанки; не зажигая огня, оделся и вышел на крыльцо. Теперь, после смерти Евлампия, он жил в его доме и всякий раз, завершая молитву, вспоминал о нем и даже просил совета. Читал «Повесть дивную о страдании», примеривался к тем страданиям, которые ломали старца Ефрема и Евлампия, и думал: а он, Мирон, смог бы вынести, хватило бы ему силы и веры?
И медлил, не торопясь отвечать на простой и ясный вопрос, заданный самому себе.
Стоял на крыльце, просекаемый резкими порывами ветра, чуял, как тает на лице сухой и колючий снег, смотрел прямо перед собой и ничего не мог различить, кроме белесой мути. Тяжело и смутно было на душе у Мирона.
