Хозяина никто не позвал и не окликнул, дверь наотмашь распахнулась, и гость в длинной широкой шубе тяжело перевалился через порог, подал голос:
— Эй, друг сердечный, просыпайся!
Сердечный друг встал на карачки, начал выпрямлять спину и продолжал завывать:
«Требуй того от других, напыщенный властительством, мне жеТы не приказывай: слушать тебя не намерен я боле!»— Ты чего, пьяный?! Или не проспался?
Ответ последовать не успел. Егорка точно в висок припечатал приклад ружья, и вошедший беззвучно свалился — даже не дернулся.
Артемий Семеныч перепрыгнул через упавшего, выскочил в настежь распахнутые двери, настороженно озирнулся — больше возле избенки никого не было. Стояла лишь смирная лошадь, запряженная в легкие санки, покрашенная по бокам мохнатым инеем: видно, неближнюю дорогу одолела. Для полной уверенности Артемий Семеныч обежал вокруг избенки и еще раз огляделся — никого.
Деревня при наступающем синем рассвете только-только просыпалась, обозначаясь прямыми столбиками дымов из труб.
— Ну и ладно, — пробормотал Артемий Семеныч, — теперь дай Бог ноги…
Не прошло и нескольких минут, а смирная лошадка уже послушно скакала в сторону лога, тянула разом потяжелевшие санки, в которых теперь сидел связанный молодой мужик, Егорка, Артемий Семеныч и ничего не понимающий Козелло-Зелинский, которого в последний момент решили прихватить с собой — от греха подальше.
А там видно будет…
Игнат и Никита, строго выполняя отцовский наказ, дожидались в логу, замерзнув за ночь, как ледышки. Быстренько оседлали застоявшихся коней и тронулись на рысях по накатанной дороге — в Успенку. Крепко побаивался Артемий Семеныч оставаться здесь дольше: кто знает, не приедут ли следом за молодым мужиком и другие лихие гости… Поэтому и торопился ближе к своему дому — там надежней.
А дома их уже ждали. Бросив все дела, примчался Захар Евграфович, едва не запалив свою тройку в бешеной скачке. Вместе с ним, вершни, прискакали четверо его работников при ружьях. Остановился Луканин по старой памяти у Митрофановны и стал ждать возвращения Егорки. А что еще он мог предпринять? Да ничего… Только и оставалось — ждать.
