Сыновья еще о чем-то переговаривались, стоя над девкой и разглядывая ее, но Артемий Семеныч не слушал. Его теперь не сама девка беспокоила, а иное: чего с ней делать? Это ж по властям рассказывать-объяснять придется, а что она за птица и какого полета — не известно. Здесь оставить, чтоб докуки не было? А с другой стороны — жалко, не зверек же. Совсем еще молоденькая…
И каким дурным ветром занесло ее сюда из чужих земель, и кто такой лихой всадник, ловко ускользнувший от них?
Долго думать Артемий Семеныч не любил.
Вскочил в седло, уселся удобней, расправил поводья и сурово прикрикнул на сыновей:
— Хватит лясы разводить! Подавай ее ко мне, домой повезем, там разберемся!
Когда Агафья Ивановна открыла ворота и тихонько ойкнула, увидя девку, Артемий Семеныч, опережая ненужные расспросы, известил:
— Нову дочь тебе привез, сменял без доплаты…
Он и над самим собой мог иногда усмехнуться.
6
Митрофановна с утра хлопотала у печки, гремела чугунками и стук в двери не расслышала, а когда они распахнулись и на пороге встал Артемий Семеныч, у старухи ухват из рук вывалился, сама она вздрогнула и попятилась в угол, прижимая к груди морщинистые руки, будто хотела оборониться.
— Как, хозяйка, спала-почивала? — Артемий Семеныч вышагнул из дверного проема, выпрямился во весь свой рост. — По твою душу пришел…
Митрофановна, рук от груди не отнимая, тихо села на лавку; видно было, что ноги ее не держат. Дряблые щеки дрожали, как плохо застывший холодец.
— Никак напугалась? — добродушно спросил Артемий Семеныч.
— А я стучал. Глуховата, однако, стала — не слышишь. Я по делу, Митрофановна, по твоему делу, по лекарскому. Собирайся, пойдем, попользовать надо одного человека. Давай-давай, поживей, я тебя за оградой подожду.
Он вышел, а Митрофановна, разомкнув руки, истово перекрестилась, мухой слетела с лавки, схватила кошелку со своими лекарскими принадлежностями и выскочила на улицу, словно молодуха, которую кликнули на свиданье.
— Напужал ты меня, Семеныч, — тараторила старая, пытаясь мелким, семенящим прискоком попасть в лад широкому шагу Клочихина.
— Загорюнилась про свое житье вдовье, а ты раз — на пороге, аж жилочки все вздрогнули…
— Ты, Митрофановна, про жилочки бабе моей расскажешь, а теперь меня слушай: чего увидишь в моем дому, по деревне про это не звони. Я сам скажу. Уразумела? А то знаю вас, языкастых, — по всей округе разнесете. Не видела, не слышала, не знаю, ни сном ни духом — вот весь сказ.
