Ну, прощай! — Захар Евграфович улыбнулся еще напоследок и заскочил на задки саней.
Данила тронул коня, и они поехали. Вслед им злобно рычали, срываясь на хрип, Лохматый и Карнаухий.
Вернулись к Митрофановне, сели завтракать. Захар Евграфович, продолжая посмеиваться, покачивал головой и приговаривал:
— Да, крепкий мужик, можно сказать, кремневый. Ты не обижайся, Данила, я как лучше хотел. Ну да ладно. — Он посерьезнел и добавил: — Подожди, дай срок, сам к тебе с дружбой набиваться станет…
После завтрака, щедро расплатившись с Митрофановной за постой, Захар Евграфович торопливо засобирался в обратный путь.
— А рыбу-то куда? С собой повезем? — спросил Данила.
— Да свали ее здесь, в ограде, пусть старуха пользуется, как раз до Пасхи хватит, — рассеянно ответил Захар Евграфович, снова о чем-то задумавшись.
Когда уже отъехали от Успенки, он остановил коня, перебрался в сани к Даниле и сообщил, как о деле решенном:
— Будем, Данила, постоялый двор здесь ставить.
Ты будешь ставить. А как и что делать — я тебя научу.
«Вот, оказывается, о чем он думал все эти дни и для чего в карту заглядывал», — решил Данила. Он и предположить не мог, что голову ломал в эти дни Захар Евграфович, забыв о заячьей охоте, совсем над иной задумкой, ради которой и затевал строительство постоялого двора.
17
Зима перевалила на вторую свою половину и снега навалила, не скупясь, обильно — под его тяжестью ветки на соснах обламывались. Артемий Семеныч вместе с сыновьями, Игнатом и Никитой, только кряхтели, вытаскивая на длинных постромках тяжелые волокуши к санной дороге. На волокушах лежала разделанная медвежья туша. Свежее, недавно распластанное мясо парило.
Медведь, которого они подняли сегодня из берлоги, оказался матерым — пудов на десять — двенадцать, не меньше. Следом за волокушами тянулись в рыхлом снегу глубокие полосы, помеченные кровяными пятнами. От упревших охотников, как и от медвежатины, клубами поднимался пар.
— Все, ребята, стойте, передохнуть надо, — Артемий Семеныч стянул с себя постромку и сел, отдыхиваясь, прямо в снег.
