Только бы догнать!» — и сердце обливалось холодной злобой. Он так рассчитал: от Успенки расходится несколько дорог — на пашню, на дальние сенокосные луга, в тайгу, к изножью Кедрового кряжа, и в город Белоярск. Идти в тайгу, на пашню или в луга беглецам никакого резона не было: холодно уже по ночам, под кустом ночевать не станешь. Поэтому оставался им только один путь — в Белоярск, мимо трех деревень, где всегда можно нанять подводу.
Скорей, скорей! Плетка в руке Артемия Семеныча не знала простоя. Конь летел.
В ушах свист стоял от встречного воздуха. Но чем дальше продвигались в стремительной скачке, тем меньше у Артемия Семеныча оставалось уверенности — не могли беглецы за столь малое время так далеко уйти.
— Тятя! — подал голос Никита. — погоди, тятя!
Артемий Семеныч придержал коня, перевел его на шаг, обернулся к сыну:
— Ну? Чего?
— Погоди, тятя… Глянь на дорогу, ни единого следа нету. Давай спешимся, а то гоним и гоним — без ума…
Спешились."
"Уже начинало светать, и было хорошо видно, что на пустынной дороге, на влажном от заморозка песке, — не тронуто.
Ни человечьей ногой, ни звериной лапой. Не было здесь никого ночью. Не проходили, не проезжали и не проскакивали. Ясно стало, что гнать по-пустому, без всякого толку, можно хоть до самого Белоярска. Артемий Семеныч в сердцах даже ногой топнул, ругнулся молчком и легко вскочил в седло. Развернул коня, поехал неспешной рысью. «В округе где-то затаился, гаденыш; смикитил, что на дороге мы его прижмем.
Ладно, поглядим…» — мысленно грозился Артемий Семеныч, а сам понимал, что найти беглецов, если по всей округе шарить, дело безнадежное. Не будешь ведь на розыски всю деревню поднимать, а если втроем искать — им этого заделья как раз до морковкиного заговенья хватит.
Восточный склон темного неба светлел. Поднималась вверх от земли легкая просинь, а следом за ней — розовая полоска зари. Кончилась беспокойная ночь, наступал день, и что он с собой принесет — не известно.
Покачивался в седле Артемий Семеныч, печально смотрел на зарю, нисколько ей не радуясь, и владела им, одолев разом, безмерная усталость. Хотелось сползти с седла, лечь прямо на землю и уснуть, чтобы ничего не видеть и ни о чем не думать.
Да только рано он спать собрался…
По правую руку потянулась широкая елань [6], огражденная с трех сторон старыми соснами. Хлеб на ней убрали, и теперь густое жнивье стояло в инее. Вдали высилась большая скирда соломы.
