– Пустые жилы, – говорит он. – Утекла жизнь.
– Господи, – Серафима перекрестилась. – Курицу зарезать зараз трудней, чем человека, она гроши стоит. Упокой, Боже, душу усопшего раба твоего и прости прегрешения, вольные и невольные…
– Какие там прегрешения, – говорит Глумский. – Не успел. Кто у него из родных, а?
Иван, вспомнив мать, сестренку, гитарные переборы, уютный дом, ничего не сказал. Повесил фонарик на пуговицу, стал шарить в бричке.
Луч света дернулся, выделил алые мальвы над Абросимовым, долетел до покачивающегося петуха-флюгера.
Лошадь потянулась к траве, потащила бричку, едва не опрокинув лейтенанта. Попеленко схватил вожжи, удержал.
Иван нашел на дне брички пистолет, бегло осмотрел его. Сунул в карман.
– Омыть надо да псалтырниц звать, – крикнула Тарасовна, боясь оторваться от калитки.
– Это родные решат, с похоронами. – Глумский приподнял и отстранил Рамоню. – А пока на старый ледник, где молочарня была…
– Эх, Харитоныч, – говорит Серафима. – Зачем церкву рушил? Поставили бы там, свечки зажгли.
А так на старый ледник, во тьму адскую.
3
Попеленко наклонился, чтобы взяться за брезент. Увидел ноги Семеренкова. Посмотрел снизу вверх, на лице его отразилась усиленная работа мысли. Спросил у гончара:
– А як же лошадь во двор заехала? А?
– Не знаю… Может, толкнула ворота?
– А потом за собой закрыла? Товарищ лейтенант, интересный факт!
– Попеленко! – ответил за Ивана Глумский. – Когда ты спишь, я у тебя крышу с хаты могу утащить, не услышишь. Давай, берись!
Иван, Глумский и Попеленко осторожно, как если бы Абросимов был жив, уложили тело на бричку, расположив его между сиденьями.
Ноги свисали."
"Кто-то тронул лейтенанта за плечо. Тося протягивала подушку. И на этот раз она не отвела взгляда, как если бы смерть хлопца разрушила какую-то преграду между ними. Мгновенная догадка пронзила лейтенанта: в гибели Абросимова она видела намек на судьбу его, Ивана, и хотела сказать, что она с ним, переживает за него.
От подушки пахло домом Семеренкова. Лейтенант подложил подушку под голову Николки.
Пригладил верхнюю губу, в выщербленных мальчишеских зубах ему чудился упрек. Мне, мол, шестнадцать всего, а вы, бывалые, стреляные, не смогли уберечь.
Глумский сел на передок, лейтенант рядом. Оглянулся: Тося смотрела вслед.
– Петро Харитонович, кобылка у комсомольцев добрая, – какое-то время Попеленко шел рядом. – Може, заприходуем до истребительного батальону?
– Уйди, – сказал Иван.
На темной улице от плетня отделилась фигура.
