Иван, Глумский и Попеленко среди крестов и памятников занимались похоронными делами. По лицам текли грязные потеки пота. Гроб лежал у ямы.
– Все ж таки хорошо живется у нас в селе, – сказал Попеленко. – Такого места, як Гаврилов горб, нигде нема. Где ж можно ще так добре захорониться? На лопату грунту, а дальше сухой песочек. Чистенько, як в больнице. Тишина, кругом красиво: он там ручей, там пруд…
Шелестели старые венки. За кладбищенской зеленью светлели хаты. Свежий дощатый обелиск пока воткнули в груду земли. Обили лопаты.
Лошадь дергала телегу, пытаясь добраться до травы.
– Шось народ не подтягуется! – заметил Попеленко.
Глумский усмехнулся невесело.
– Последний раз красиво Сидора Панасыча хоронили, Вариного мужа, – продолжил ястребок. – В сорок первом! Хорошее было время! Кругом немцы, а у нас в лесу старый порядок. Речи говорили. «Смерть вырвала з наших рядов верного сына народа, пламенного коммуниста!» Я аж заплакал. – Он задумался, добавил: – Похорон важный момент в жизни человека. Вот, к примеру, вас, товарищ командир, провожают в последний путь.
Народу, награды на красных подушках, венки с добрыми словами. Приятно ж!
– Кому приятно? – спросил Иван.
– Не, то я так. С точки зрения!
Внизу послышалась песня. Драная шапка показалась в высокой траве Гаврилова холма.
– Ой, они жили дуже гарно, целувались кажный день,Матку з батьком поважали, а померли в один день…– Ну, вот и народ, – сказал Глумский.
– Гнат поминки уважает, – усмехнулся ястребок. – Токо позови!
Но показалась и маленькая Серафима.
Он держалась за локоток Гната.
Развязала клунок, разложила на телеге, подстелив рушничок, яйца, лук, кусочки сала, хлеба. Поставила бутылку. Гнат стащил шапку и засмеялся.
– Помянуть! – сказала Серафима. – Чужой он был, без родни, без друзей. А человек хороший, с Беларуси. Заходив раз, мы песню згадали: «А у поле вярба нахиленная, молодая дзяучинонька зарученая…»
– Штебленок пел? – удивился Попеленко. – Живой молчал, як щас молчит.
– Со мной, милок, и телеграфный столб разговорится.
– Може, скажете речь, товарищ лейтенант? – спросил Попеленко.
– Перед кем?
– Тогда я. В последний путь провожаем боевого товарища… Героическая смерть вырвала с наших рядов верного и пламенного сына партии… Мы, со своей стороны, навечно сохраним… Спи спокойно, дорогой Микола… э…
– Олексеевич, – подсказал Глумский. – Только он вроде не член партии.
– Положено, – нашелся ястребок. – Помер, значит, пламенный член партии.
– Ну, взяли? – спросил Иван.
