– Все ж таки офицер в селе. Шо случись, хто ответит? Попеленко!
– Шось Варюська не поет, – заметила Серафима.
– Обстановка на фронтах, важный вопрос, – пробормотал Попеленко. – Товарищ лейтенант, он же не просто… Политически! На всех фронтах!
Стоило бабке уйти, он улегся на лавке, не отпуская карабин, и захрапел.
37
– Хочу спросить, за какие геройские дела дают такой орден, – Варюся доливает Ивану чарку, придвигается поближе. Блузка нечаянно расстегивается на кнопку. – Приезжал ты, Ваня, до войны, на каникулы, так был хлопчик.
А зараз офицер, личность!
– Я личность? Таких лейтенантов как собак нерезаных. Кто выжил, конечно.
– Не про то! Погоны предмет, не боле. А я человека вижу. Шо, за победу?
…Спит село. Иной раз скрипнет калитка, чья-то тень прошмыгнет под вишнями. Может, кум до кумы, может кто подался на колхозный двор поглядеть, что плохо лежит, а, может… да лучше не знать. Спать спокойнее, когда не знаешь. И днем жить спокойнее – не проговоришься.
В хате Серафимы окна темны, носом надо уткнуться в стекло, чтобы увидеть огонек лампадки.
Бабка крестится и кланяется перед божницей, украшенной рушниками и травами. Губы шевелятся, слова почти не слышны:
– Прости, Матка Бозка, Благодатная наша, за надоедные просьбы, не отсылай унука на самоубивство. Заступница, услышь меня, грешную! А я фитилек новый поставила, олии подлила в лампадку, шоб твой лик светился и в день, и в ночь… токо ж не кидай меня одну, оставь его тут хочь ненадовго…
38
Иван старается не глядеть на Варю, которая теперь сидит совсем близко.
– Ну вот, на карте Сейм вроде переплюнь-река, а подошли – вода поднялась. Море! Ну, плот связали… И только к другому берегу подобрались ка-ак… – поднимает он кулак.
– Ку-ку! – со стуком распахивается дверца в ходиках.
– О господи, – вздрагивает Варя и прижимается к лейтенанту. – Как вы все это, мужчины, переносите, такие ужасы!.
Привстает, дотягиваясь вилкой до тарелки с огурцами. Грудь касается щеки Ивана.
– Огурчики в этом году дуже хрустячие… Ой, чуть не упала!
Рука лейтенанта охватывает талию красавицы.
Варя садится, придерживая своей ладонью пальцы Ивана, не давая руке соскользнуть.
– Ну, успели мы в камыши нырнуть… затихли… – Голос лейтенанта срывается, на колени давит живая, горячая тяжесть молодого женского тела. – А время октябрь! Сидим, терпим, только глаза, как у лягушек!
– О господи! Скоко ж натерпелся, то ж надо!
Варя берет со стола шинковочную доску с нарезанными помидорами, стряхивает в блюдо и накрывает доской лампу.
