Видишь, как все просто? А если ты хочешь знать, где я был тогда, на Оленьем острове, то почему просто не спросить об этом?
Татьяне не хотелось говорить ему, что она просто боится знать. Она сама отсутствовала каких-то полчаса. Он исчез, ушел и считался мертвым годы. Иногда ей хотелось, чтобы он просто подумал, подумал о том, что могла чувствовать она. И ей уже не хотелось сидеть на его коленях.
– Шура, пойдем, не расстраивайся из-за меня, – сказала она, вставая.
– Да и ты тоже.
– Он выбросил сигарету и поднялся. – Я держусь как могу.
– Я тоже, Александр, – сказала она, идя за ним. – Я тоже.
Но в постели – нагая, обнимая его, целуя – Татьяна цеплялась за него как обычно, лихорадочно сжимая его спину, и под пальцами, даже в момент собственного забытья, ощущала шрамы.
Она не могла продолжать. Не могла даже в такой момент. Особенно в такой момент. И потому заметила, что делает то же самое, что делал он в Лазареве, когда не мог прикасаться к ней.
Татьяна остановила его, оттолкнула и повернулась к нему спиной.
Уткнувшись лицом в подушку, выгнула бедра и заплакала, надеясь, что он не заметит, а если и заметит, ему будет все равно.
Она ошиблась во всем. Он заметил. И ему не было все равно.
– Значит, вот так выглядит наилучший уровень твоих стараний, да? – задыхаясь, прошептал он, наклоняясь над ней, за волосы отрывая ее голову от подушки. – Подставляешь мне свою холодную спину?
– Она не холодная, – ответила Татьяна, не глядя на него.
– Это просто та единственная часть, в которой сохранились ощущения.
Александр спрыгнул с кровати – дрожащий, не достигший финала. Он включил лампу, верхний свет, раздвинул занавески на окне. Она неуверенно села на кровати, прикрывшись простыней. Он стоял перед ней обнаженный, блестящий, неудовлетворенный, его грудь тяжело поднималась. Он был крайне расстроен.
– Да как я вообще могу пытаться найти свой путь, – заговорил он срывающимся голосом, – если моя собственная жена отшатывается от меня? Я знаю, это не то, что было прежде.
Я знаю, это не то, что было у нас. Но это все, что мы имеем теперь, и это тело – все, что у меня есть.
– Милый… пожалуйста… – прошептала Татьяна, протягивая к нему руки. – Я не отшатываюсь от тебя!
Она почти не видела его сквозь густую вуаль своей печали.
