Александр тоже начал выходить с приятелями, чтобы выпить или поиграть в покер с Джонни. Молодой и одинокий Джонни был его новым бригадиром. Бизнес рос, и после тяжелой работы Джонни просто необходимо было расслабиться. Шеннон и Скип, игравшие с ними в покер, должны были возвращаться домой к полуночи. Но Джонни спешить было некуда и незачем, так что они с Александром продолжали игру в компании беспечных приятелей.
Теперь по пятницам Александр мог вернуться домой в полночь, в два, в три часа, а однажды он и вовсе отправился в стрип-клуб с Джонни и его другом Тайроном и до дому добрался только в половине пятого – пусть не в шестом часу, но все равно слишком поздно, и к тому же он был весьма пьян.
В доме было тихо. Энтони остался у Франчески. Никто не знал, когда пришел Александр. Никому не было дела. Все было в порядке. И ничей голос не плакал и не кричал в тишине, никто не огорчался и не говорил: «Милый, ты знаешь, который час? Где ты был? Пожалуйста, не задерживайся так больше! Я жду тебя в нашей постели.
Я ждала тебя в Кокосовой Роще и на Бетель-Айленде, и я ждала тебя в этом доме, я сидела у стола, в легком шелковом халатике, вся такая аппетитная и под халатом нагая…»
Но это было давно. Теперь Александру вместо того доставалась маленькая рука Татьяны на его лбу утром в субботу, в восемь часов, ее нежные губы на его щеке и ее тихий голос: «Супруг, эй-эй, уже восемь, тебе пора на работу. Просыпайся, засоня.
Что, повеселился ночью со своими глупыми друзьями?»
* * *"
"В начале лета пятьдесят шестого года Шеннон и Александр выпивали вдвоем у «Мэлони». Скип поссорился со своей беременной женой Карен, и они теперь мирились. Джонни обхаживал новую даму. Александр и Шеннон говорили об ужасном для команды «Ред Фокс» годе, об атомной бомбе, о возможности пристройки к новым домам бомбоубежищ, об Израиле, о Египте и Суэцком кризисе. Они болтали о предстоящих выборах президента и о том, есть ли у Стивенсона шанс победить Эйзенхауэра.
Они говорили о гражданской войне, бушевавшей в Индокитае после поражения Франции, – но Александр замечал, что Шеннона ничто особо не интересует. Когда он спросил, все ли у него в порядке, Шеннон ушел от ответа, но позже, около полуночи, когда пора было идти домой, сболтнул, что просто не представляет, как можно оставаться моногамным всю жизнь.
– Ох, приятель, – сказал Шеннон.
