Он вскочил так яростно, что стул за ним опрокинулся, упали и тарелка, и стакан, и его сигареты. Татьяна попятилась, вскинув руки; он резко шагнул к ней.
– Ну да, это самое главное!
– Шура, прекрати!
Он наклонился к ней:
– Ты угрожаешь, что бросишь меня?
– Я не угрожаю! Это ты сказал, что уедешь один! А я говорю, что мы не поедем!
– Поедете!
– Нет!
Из дома вышел Энтони, разбуженный их нервными голосами, и осторожно остановился на краю причала. Неровно дыша, они уставились друг на друга. Потом Татьяна увела мальчика в дом и больше не вышла.
"
"Намного позже Александр вернулся и нашел ее под одеялом. Он сел на кровать, и она резко отвернулась.
– Ну что, и все на этом? Ты уходишь посреди разговора, забираешься в постель, и все?
– А что еще? – неживым голосом спросила она.
– Меня ищет мое собственное правительство. Я этого не хочу.
Татьяна содрогнулась.
– Неужели ты не понимаешь – они все равно меня найдут, Таня! Однажды они меня найдут, пусть я тружусь где-то на ферме, собираю виноград, делаю вино, или вожу катер, или ловлю лобстеров, и срок давности мне не поможет.
– А вот и поможет. Через десять лет поможет.
– Ты шутишь? – прошептал он, глядя на ее спину. – Десять лет? Да о чем ты говоришь? Я что, шпион? Я ничего плохого не сделал!
– Ну, если ты к ним явишься, они наденут на тебя наручники за препятствование правосудию, за то, что ты скрывался от закона, а то и обвинят в предательстве. Ты окажешься в тюрьме, хотя и не сделал ничего плохого. Или хуже того… они…
Татьяна говорила в подушку, Александр почти не слышал ее.
– И что ты предлагаешь? Так и жить дальше, надеясь, что на шаг опережаешь правительство Соединенных Штатов?
– Я не могу спорить с тобой об этом, Шура. Просто не могу.
Александр развернул ее лицом к себе, она снова отвернулась. Он привлек ее к себе, она отодвинулась, натянула на голову одеяло. Он забрал одеяло, подушки, бросил все на пол, оставив ее нагой на простыне. Она закрылась руками. Он отвел ее руки: она сопротивлялась. Александр наклонился к ее животу, к мягкому золоту пониже пупка, прижался к нему губами, шепча: «Дотронься до меня, до моей головы».
Она дрожала и не шевелилась. Он прямо в одежде лег на ее обнаженное тело, но в ней не было покоя, и потому покоя не было в нем. Соединяя ее печаль со своей, он, почти не раздевшись, занялся любовью, а потом они лежали молча, не в силах высказать то, что их мучило, – ему казалось, что он высказал все достаточно ясно, а она думала, что ничего не сумела ему объяснить.
