Все трое отправлялись на ближайшее поле и, одетые в зимние куртки – потому что температура падала до сорока по Фаренгейту, – целыми днями играли в футбол и бейсбол.
Энтони уже научился петь – на английском и на русском. Они купили ему гитару, учебные пособия и длинными зимними днями разучивали с ним ноты, и аккорды, и песни, и как читать басовый ключ и скрипичный ключ, тоны и полутоны. Вскоре уже он сам учил их.
Однажды днем Татьяна, к своему ужасу, увидела, как Энтони меняет обойму в отцовском кольте 1911 за шесть секунд.
– Александр! Ты в своем уме?
– Таня, ему скоро пять!
– Пять, а не двадцать пять!
– Ты разве не видишь? – Александр сиял. – Не видишь, каков он?
– Очень даже вижу. Но зачем тебе учить его такому?
– Я учу его тому, что знаю сам.
– Но ты же не собираешься учить его всему, что знаешь, нет?
– Ох, это придает зиме пикантность! Иди сюда…
Они бездельничали, ели ягоды, спали, ждали, когда растает лед. Татьяна хранила внутреннее молчание. Даже самой себе она словно ни в чем не признавалась.
Ради сына, ради мужа она храбрилась, но боялась, что храбрости ей недостает.
Сидя рядышком, Александр и Энтони закончили рыбалку; подошел к концу тихий день, и перед ужином они опустили удочки. Энтони забрался на колени к Александру и потрогал щетину на его щеке.
– Что такое, сынок? – Александр курил.
– Ничего, – тихо ответил Энтони. – Ты сегодня брился?
– Ни сегодня, ни вчера. – Он и не помнил, когда брился в последний раз.
Энтони погладил его по лицу, потом поцеловал в щеку:
– А когда я вырасту, у меня тоже будут черные волосы на лице, как у тебя?
– К несчастью, да.
– Они такие колючие. Почему мамуля всегда говорит, что ей они нравятся?
– Мамуле иногда нравятся странные вещи. – Александр улыбнулся.
– А я буду таким же высоким, как ты?
– Конечно, почему нет?
– И большим, как ты?
– Ну, ты же мой сын.
– А я буду… таким же, как ты? – прошептал Энтони.
Александр внимательно заглянул в немигающие глаза мальчика. Наклонившись, поцеловал его:
– Наверное, пузырь.
Тебе, и только тебе самому решать, каким человеком ты хочешь стать.
– Буду бояться щекотки, как ты?
Энтони приподнял рукав фланелевой рубашки Александра и пощекотал его предплечье и внутреннюю сторону локтя. А потом под мышкой.
Александр выбросил сигарету.
– Поосторожнее! – предупредил он, прижимая к себе сына. – Потому что через минуту я перестану быть милосердным к тебе!
Энтони взвизгнул, обнял Александра. Стул под ними едва не перевернулся.
