Александр моргает. Их фургон виляет."
"Шура, смотри на дорогу, или мы разобьемся.
Она действительно сказала это?
…Он командует своим танком, они посреди прусских полей, они почти в Польше. Немцы заминировали луг, отступая, и одна из противопехотных прыгающих мин только что взорвалась прямо перед Александром. Она подскочила до уровня груди его механика, замерла, словно говоря: посмотрим, кто у нас тут, – и разорвалась. Успенский выкопал яму прямо там, на месте, и они похоронили механика – вместе с его заплечным мешком.
Александр никогда не заглядывал в походные мешки павших, потому что там могли оказаться вещи, которые не позволили бы ему уйти или продолжать двигаться вперед. Если снаряжение солдата – мундир, шлем, обувь, оружие – отражало его внешнее, в мешке содержалось его внутреннее. Мешки хранили душу солдата.
Александр никогда в них не заглядывал. Не открывая, он закопал и этот мешок вместе с застенчивым механиком, у которого на груди была татуировка в виде большого голубого креста, – и немецкая мина разорвала его, потому что нацисты не верили в Христа.
– А где твой заплечный мешок? – спросил Александр Татьяну.
– Что?
– Твой мешок, тот, с которым ты ушла из Советского Союза. Где он?
Она отвернулась к пассажирскому окну.
– Наверное, до сих пор у Викки. Я не знаю.
– Книга моей матери «Медный всадник»? Фотографии твоей семьи? Два наших свадебных фото? Ты оставила все это у Викки? – Александр не мог поверить.
– Я не знаю. А почему ты спросил?
Он не хотел объяснять ей, почему спросил.
У убитого миной механика была возлюбленная в Минске – Нина. Ее фотографии, письма от нее лежали в его мешке. Это сказал Александру Успенский, хотя Александр и не спрашивал. А когда узнал, он почувствовал горькую зависть, черную ревность из-за нежных писем, которые посылала смиренному механику Нина из Минска. Александр никогда не получал писем. Когда-то давно приходили письма от Татьяны и от ее сестры Даши. Но те письма, открытки, фотографии Тани, в белом платье с красными розами, лежали на дне моря или превратились в пепел.
Больше у него ничего не было.
– Те письма, что я тебе писал… после того как ты осталась в Лазареве. Ты не… ты не знаешь, где они? Ты… оставила их у Викки?
Похоже, осталось еще кое-что, что пробуждало в нем какие-то чувства.
– Милый… – Она говорила мягко, успокаивая. – О чем вообще ты думаешь?
– Ты можешь просто ответить? – рыкнул он.
– Письма есть. Они все со мной, в моих вещах. Целый пакет. Я никогда не перечитываю их, но тебе покажу.
