А опомнится – поздно будет, в двадцать лет от роду облысеет и зубы повыпадут, тогда уж ни виле, ни девкам не нужен станет! Так что же ты думаешь делать?
– Ты мне скажи – если вила полюбила, можно ли от ее любви избавиться, да так, чтобы не мстила? И меня изведет, и жену, и детей не помилует. Но ведь нет во всемирье такой силы, чтобы на нее другой, большей силы не нашлось. Что за сила может деву судьбы одолеть? Ты мне только скажи, научи, а я уж, может…
Старая жрица наклонилась над венком, лежащим на столе, и осторожно втянула ноздрями тонкий, едва уловимый аромат.
Воздух в избе вдруг как-то изменился, словно ее коснулось чье-то дыхание из неведомых высот и прямо сквозь крышу в дом глянули звезды.
– Дева сама тебе оружие против себя дала, неужели не видишь? – Старуха подняла глаза и взглянула на Зимобора. – Она дала тебе способность любую битву выиграть, в любой борьбе одолеть – и против себя, выходит, тоже.
Обещание ее в прошлом, оно теперь на моем веретене намотано, и взять его назад она не может, я не отдам!"
"Старуха улыбнулась, морщины на ее лице заиграли, как солнечные лучи. Ее мягкий, глуховатый, ласковый голос обволакивал, и Зимобор вдруг почувствовал себя не взрослым мужчиной, а мальчиком лет пяти-шести.
И не жрица чужого святилища сидела рядом с ним, а его собственная прабабка, старая Предибожа, бабушка Велебора с материнской стороны. Она и ее муж, Будигость, прожили по девяносто с чем-то лет, вот как любили их боги. Первым умер дед Будига, а через несколько месяцев и бабка. Велебор рассказывал о них, посмеиваясь: «Неладно они жили, последние лет двадцать все ссорились!» – имея в виду, что перед началом «ссор» его дед и бабка больше полувека жили в согласии.
Маленький Зимобор побаивался прабабки – уж очень она была стара и казалась живым осколком преданий, одним из чуров, что обитают на звездах. Эти предания она и рассказывала ему – о богах, о его собственных предках, но при этом еще кормила кашей, лечила ушибы и ссадины, укладывала спать и сидела рядом, пока мальчик не заснет.
