Путники, в большинстве своем, задерживались в караван-сарае на один-два дня: приходили в себя с дороги, чинили повозки или меняли лошадей на верблюдов, – а затем по старой римской дороге двигались на юг, в Иерусалим.
– Мы уедем отсюда через несколько часов, – сообщил Меир. – Мы теперь в десяти днях пути от своего дома, от Ангоры, нам не терпится освободиться от груза лежащей на нас ответственности.
– А я, думаю, немного задержусь здесь.
– Ну, когда надумаешь уезжать, найди караван-баши – так здесь называют главного начальника караванов.
Зовут его Зеви. В молодости он был погонщиком, потом мастером караванщиком – водил верблюжьи караваны по всем дорогам. Он понимает путешественников, к тому же, – гордо добавил Симон, – он еврей, хороший человек. Он позаботится, чтобы ты путешествовал в полной безопасности.
Роб пожал руки им всем по очереди.
Прощай, толстый Гершом, которому я резал зад.
Прощай, востроносый чернобородый Иуда.
Будь здоров, юный друг Туви.
Спасибо тебе, Меир.
И тебе, Симон – спасибо, спасибо, спасибо!
Роб с сожалением прощался с ними, ибо они были к нему добры.
Прощаться было еще тяжелее потому, что он лишался теперь книги, познакомившей его с языком персов.
И вот он уже один едет по Константинополю, необъятному городу – наверное, даже больше Лондона. Если смотреть издалека, то кажется, что город плывет в прозрачном теплом воздухе, окруженный стенами из темно-синего камня, всеми оттенками синего неба сверху, а Мраморного моря – с юга. При взгляде же изнутри Константинополь представал городом, наполненным каменными церквами, высившимися над узкими улочками.
Улочки были запружены толпами верховых на ослах, конях и верблюдах, хватало и портшезов, тележек и повозок всевозможных видов и типов. Мускулистые носильщики в одинаковых просторных одеждах из грубой коричневой ткани переносили невероятные тяжести на спинах или на подносах, водруженных на голову вместо шляп.
На широкой площади Роб остановил повозку, разглядывая одинокую фигуру, установленную на высокой порфировой колонне и озирающую оттуда город.
Из надписи, сделанной на латыни, он узнал, что это сам Константин Великий. Монахи и священники, преподававшие при церкви Святого Ботульфа в Лондоне, подробно познакомили его когда-то с деяниями человека, которого изображала статуя. Церковники очень расхваливали Константина, ведь это он первым из римских императоров принял христианство. Действительно, его обращение в веру знаменовало собой возникновение полноценной христианской церкви.
