Чтобы с ним справиться, потребовалось призвать на помощь кое-кого из зрителей – быка держали на туго натянутых веревках, пока машгиахи внимательно осматривали каждую пядь его тела.
– Достаточно малейшей болячки или трещинки на коже, чтобы признать быка не годным в пищу, – сказал Симон.
– А почему?
– Потому что таков закон, – ответил Симон, не без раздражения взглянув на Роба.
В конце концов старцы остались удовлетворены осмотром и быка повели к яслям, наполненным душистым сеном. Рабейну взял в руки длинный нож.
– Обрати внимание на тупой квадратный кончик ножа, – комментировал Симон. – Он специально не заострен, чтобы не оставить царапин на шкуре. Зато сам нож остер как бритва.
Все мерзли на морозе, но пока ничего не происходило.
– Чего они ждут? – шепотом поинтересовался Роб.
– Выжидают подходящее время, – ответил Симон. – В момент смерти животное должно быть совершенно неподвижным, иначе оно некошерное.
Он еще не закончил фразу, а нож уже сверкнул в воздухе. Одним умелым взмахом рабейну перерезал быку глотку от уха до уха, вскрыв сонную артерию.
Ударила красная струя, сознание тут же покинуло быка: кровь больше не поступала в его мозг. Большие глаза затуманились, бык упал на колени, а через мгновение был мертв.
В толпе зрителей раздались приглушенные довольные возгласы, однако они быстро стихли: реб Барух взял нож и стал внимательно его осматривать.
Роб видел, что лицо старца напряглось, отражая внутреннюю борьбу."
"– Что-нибудь не так? – холодно спросил рабейну.
– Боюсь, что да. – И реб Барух показал крошечный изъян: на середине тщательно заточенного лезвия была еле заметная зазубрина. Старый сморщенный реб Самсон бен Занвил выглядел явно растерянным – он сознавал, что сейчас его, второго машгиаха, попросят высказать свое суждение, а этого ему делать не хотелось.
Реб Даниил, старший из сыновей рабейну и отец Рахили, возмущенно полез в спор.
– Что это еще за глупости? Всем известно, как тщательно заточены ритуальные ножи рабейну! – воскликнул он, однако его отец поднял руку, заставляя сына замолчать.
Рабейну поднял нож к солнцу и привычным движением прошелся пальцем под острым как бритва лезвием. Он вздохнул, ибо зазубринка там была – недосмотр, в результате которого мясо стало, по закону, не пригодным в пищу.
– Какое счастье, что твои глаза острее этого клинка и по-прежнему охраняют нас, мой старый друг, – тихо проговорил он, и все стоявшие затаив дыхание облегченно вздохнули.
Реб Барух улыбнулся.
