Генерал Латынин тем не менее подумал, что перешагнул черту. Но, видит бог, признался он себе, не хотел видеть раскачивающийся на веревке труп женщины."
"Нелегко на душе. Зато жене Николая Гришина уже не придется жить в страхе, сходить потихоньку с ума, не кричать: «Он все мне рассказал! Это вы его убили!»
Зачем, зачем она сказала эти слова?
Под вечер, когда ее привезли домой, глаза у нее стали и вовсе сумасшедшие, бессмысленные, дикие. Юрий Семенович даже отступил, боясь нападения. Однако женщина смотрела мимо него и мимо же прошла.
Ее развернули в сторону дома, и она послушно поднялась по ступенькам. Ее направили в комнату, и она покорно подчинилась. На ее шею набросили петлю, а она, словно кутаясь в теплый шарф, повела головой и плечами. Воспротивилась лишь в тот момент, когда из-под ног выбили табурет. Замахала руками, схватилась за веревку-шарф, чтобы освободить горло и накричать на непрошеных гостей. Потом уже по-другому махнула руками: делайте что хотите – и опустила их вдоль туловища…
Латынин прошел в другую комнату, где также был проведен тщательный обыск, и опустился на стул.
Усталость обрушилась на него сразу, как только он сел. День оказался тяжелым и длинным настолько, что события его вылезали наружу. Одни просились в завтра, другие настойчиво призывали отпустить их во вчера.
Генерал подчинялся законам времени. Кто сказал, что время – ничто, главное лишь жизнь? Нет, время – это все, а жизнь – ничто. Время, как легкий ветерок, балуется, покачивая труп в комнате. Труп, в котором нет никакой жизни.
А жизнь там, где время остановилось, где настоящий ветерок играет с зеленоватыми волнами, перекатывает с места на место песчинки на пляже. На собственном пляже, на берегу собственного клочка суши. Где жизнь заставляет думать о жизни. А здесь… Здесь смерть постоянно заставляет думать о смерти. Вот где неразрешимая проблема.
Заломило виски, задергался, как в конвульсии, нервный тик под глазом, дыхание стало горячим.
Пора, скомандовал себе Латынин и тяжело поднялся на ноги.
Еще не все дела сделаны. Придется сегодняшнему дню потесниться, уплотниться, потерпеть. Он лопнет, этот сегодняшний день, в тот момент, когда голова генерала коснется подушки. Он уснет мгновенно. Но, как обычно, проспит только четыре часа. Только четыре. И проснется с такой же головной болью, которая пульсировала в висках сейчас и отдавалась в простреленной руке.
Но то будет завтра, а сейчас пора уплотнять, теснить. Что там еще? Ах да, терпеть.
