Юные ленинградки ломились на его концерты, теряя туфли и пуговицы, и в душных огромных залах внимали чарам волшебника до оргазма.
Марина пошла на бастион грудью. Она не метала свой букет на сцену, как противотанковую гранату, — она лично пробилась сквозь строй соперниц, взошла наверх и преподнесла цветы со светским поклоном. Ловя поцелуй в щечку, в последний миг подставила губы и наградила вспотевшего после выступления Марьяновича таким засосом, что на минуту он забыл все ноты.
— Как жаль, что у меня завтра рано лекции в университете, — строго сказала она и сделала движение уйти.
— Вы шекспировский герой, — добавила она, разворачиваясь грудью в наивыгоднейшем ракурсе.
Марьянович примерно знал, кто такой Шекспир. Это было несколько выше уровня его интеллигентности.
Его переводчицей была пятикурсница с филфака. Марина навела с ней контакт и в благодарность сперла интуристовскую бирку, дающую свободный проход в гостиницы. Направляясь спать в свой номер «Европейской», Марьянович наткнулся в коридоре на Марину, читающую толстенный том.
— Меня интересует крайне высокий литературный уровень текстов ваших песен, — сказала она.
— Все эти поэты — идиоты, — сказал Марьянович.
— Просто они не видят в своих стихах то, что умеете увидеть вы, — возразила Марина.
Потрясенный Марьянович попытался осмыслить услышанное и пригласил Марину в номер.
— Уже слишком поздно, — заметила она, внимательно следя, чтобы на этот раз дверь защелкнулась.
— Я не пью, — отказалась она и хлопнула полстакана коньяка.
— Я влюблена только в литературу, — предупредила она, нежно гладя Марьяновича по щеке.
— Я никогда не буду вашей, — поклялась она, помогая Марьяновичу раздевать ее.
Потом в ванной они играли в «кораблики», и она издевательски наслаждалась разговором о литературе. Непривычный к подобному изыску певец пучил глаза и выпевал дифирамбы русской душе и русской культуре.
Назавтра Марьянович удостоился в антракте вежливого разговора со скромным музыковедом в штатском.
— Я уважаю ее как человека! как культурную, образованную женщину! — возмущенно заявил он.
Марина же в ответ на грозные предупреждения факультетского кэгэбэшника оскорбленно отвечала:
— Мы говорили о музыке Чайковского.
Знакомые, малознакомые и вовсе незнакомые жили их упоительным романом. Она провожала его в аэропорту; она уже вошла в высокий мир искусства и зарубежных гастролей! щелкали фотокамеры; Джорджи артистично промакивал глаза.
