Я буду хранить тебе верность, посылки посылать буду, на свидания ездить. Детей выращу, воспитаю, о тебе им все рассказывать буду. А тебе за хорошую работу срок сократят. Я тебя обратно в квартиру пропишу.
— Да ты что, — головой мотает, — да на фига ж тебе это надо?..
— Нет, — говорит, — Витя, ты со мной по-честному — и я с тобой по-честному. Уж надо по совести, по справедливости. А иначе я не смогу.
Он все цепляется за надежду, что она невсамделишно, не всерьез. Какое там.
— Никуда я не пойду, — говорит как можно спокойнее.
— Ты что?
— Как же ты людям в глаза смотреть будешь? А я как людям в глаза смотреть буду?..
— Плевал я на твоих людей вместе с их глазами!
— А тогда, — говорит печально, — я сама на тебя заявлю, что ты виновник…
— Посадишь?!
— Ты не бойся. Так тебе же лучше будет. Я буду хранить тебе верность… — и т. д. и т. п.
— Кто ж тебе поверит?!
— Сам говорил — у вас вся команда в свидетелях.
Ну… Эх. Наливает она рюмки, чокается с ним, целует крепко.
— Ты, — благословляет, — не бойся.
Так тебе же лучше будет. — И, подумав, светлеет — утешает: — А может еще, простят тебя. Ведь ты ж не хотел, правда? Это ж как несчастный случай… тем более на первый раз. Да и денег, — добавляет, — там почти и не было.
Утром он совершенно деморализован и разобран в щепки: сломался. Бессонные страсти, алкоголь и душевные терзания — все нервные силы исчерпаны: он трясется и на все согласен — да, раз лучше так — значит, так.
Жена плачет и собирает ему в портфель белье, зубную щетку, мыло и сигареты.
Он целует и гладит детей, она в дверях припадает истово к его груди, потом падает на постель, кусает подушку и все плачет.
А он, значит, топает сдаваться в милицию.
10. Не мешкай у цели: иди куда шел
В тюрьму кто же торопится. Поэтому сделал он остановку у пивного ларька, принял душевно пару кружечек, покурил, любуясь на белый свет, зеленую листву, твердь земную и женщин, по этой тверди прелести свои несущие, — хорошо-то как, Господи!.. — и построил маршрут таким образом, чтоб пройти мимо следующего пивного ларька.
А от того ларька, добавив, наметил зигзаг в сторону рюмочной. И в рюмочной той, сквозь табачный туман и сивушную радугу, и мужицкий неторопливый гомон (прощай, свобода! я любил тебя) увидел того друга-подвахтенного. Тот тоже в первое утро вылез прогуляться по улицам, душу опохмелить.
По рюмочке: — За благополучный приход!
— А знаешь, — прощается, — я ведь сдаваться иду.
— Кому сдаваться?..
— Ну кому… В милицию.
— Куда?!
— Гм.
