— Родители…
— Ах, это, — вздохнул Лобачев и, придвинув стул, сел рядом с Лерой. — Я же тебе рассказывал. К началу войны там находилось более восьмидесяти исследовательских баз, включая наши. Стреляли по ним, нет, — но если бы там кто-то выжил, за двадцать лет они смогли бы найти способ выйти на связь. Двадцать, Лера. Ты, вон, за это время выросла и свою семью создаешь. Это же пропасть!
— Понимаю, — пробормотала девушка и всхлипнула.
— Не ты одна с этим живешь, уж поверь. У меня тоже родители и первая жена… Там остались, в Северодвинске.
Я тогда в автономке был, — голос Лобачева изменился.
Шерстяной свитер мешком сидел на ссутулившейся фигуре человека, который в глазах маленькой Леры всегда был героем. Но сейчас перед нею сидел обычный и адски уставший от постоянного напряжения человек.
— Знаешь, что для моряка самое страшное? Это когда некуда возвращаться. Зовешь, зовешь на всех частотах — первой, второй, третьей… А в ответ — тишина. До сих пор кровь стынет, как вспомню голоса моряков, которые во сне мамку звали.
Потом со всех сторон налетело: «В Англию!», «Америку!», «Севастополь!», «Хоть куда-нибудь! К черту на рога!» Я тогда команду еле от бунта удержал. Все с ума посходили. Рвали друг друга, как голодные медведи…
Лера молча слушала.
— Отпусти ты их, дочка, — поднял голову Лобачев, и девушка различила в уголках его тускнеющих глаз бусинки слез. — Там они все остались. За чертой.
— И что, нет надежды?
— Надежда… — Лобачев скривился устало. — Я и слово-то это скоро забуду…
— Ой, Лерусик, привет! — в квартиру зашла Лобачевская жена, сжимающая ручонку их младшего сынишки.
— Юра, ну ты расселся. Хоть бы чаем девчонку напоил!
— Спасибо, Вера Михайловна, — Лера встала. — Мне уже идти пора, дед просил не задерживаться.
— Ну ладно. Передавай ему привет, пусть тоже заходит.
— Обязательно передам. До свидания.
Перед тем как Лера закрыла за собой дверь, до нее донесся тихий голос Лобачева.
— За чертой…
* * *В маленькой каморке, где обитал Птах, по обыкновению царил полумрак. Ровное пламя единственной карбидки едва освещало лики святых, смотревших на застывшую на пороге Леру грустными глазами с растрескавшихся икон.
— Птах, это я, Лера, — тихо позвала девушка. — Можно войти?
— Входи-входи, милая, — донеслось из дальнего угла. — Навести дедушку.
— Я посоветоваться зашла, — Лера осторожно присела рядом с лежащим на полу стариком.
— В дорогу дальнюю горлица собралась, — тихо пробормотал Птах, ворочаясь на своем матрасе, но не открывая глаз.
