Янка на его плече пошатнулась, округлила глаза и огляделась с явным желанием куда-нибудь спрыгнуть. Рон, до сих пор относившийся к обезьяне с показным равнодушием, вдруг с интересом посмотрел на неё и облизнулся, роняя на пол слюну.
– К врагам беспощадная, к гостям хлебосольная, к нам – мать такая, аж вольница вольная! – продолжал вопить Елизар.
– Замолчи! – схватился за голову дед. – Заткнись, оруженосец хренов, немедленно, а то нас гэбьё сейчас в «воронок» сунет, и под покровом ночи ту-ту… на лесоповал…
– Нет-нет, продолжайте, – с интересом попросил Мальцева Герман Львович.
– Продолжайте, пожалуйста!
– Да здравствует Родина Пети Чайковского,Пушкина Саши и Саши Островского!– дурниной заорал Елизар.
– Родина творчества, водки целебной,песни разнузданной и секса волшебного!!Мартышка всё-таки спрыгнула с любимого плеча поэта, избрав плацдармом для спасения мою голову. Я похлопал её по загривку и не стал прогонять, потому что разделял чувства бедного животного, хотя и не любил его.
– Славься…
– Ой, господин коммандос, он хороший! – запричитал дед. – Гимнописцем недавно стал, но я эту дурь из него выбью!!
Герман Львович захохотал, и Дэн тоже. Адабас захлопал в ладоши.
Подбодренный положительными эмоциями слушателей, Мальцев продолжил:
– Славься Отчизна моя многополая! Славься, могучая, славься, здоровая!!
– Молча-а-а-ть!! – вскочил дед. И, схватившись за сердце, чего с ним никогда не бывало, обессилено произнёс: – Ох, замолчи, Мальцев… Лучше бы ты своими редкими элементами занимался.
Хочешь, НИИ тебе прикуплю?!
– А прикупи! – взвился обиженный Елизар. – Прикупи мне НИИ! Я там такой элемент выведу, что ваш осмий рядом не валялся!
– А мне понравилось, – с пьяной искренностью заверил Мальцева Адабас. – Я бы таким дядей, как вы, гордился!
– Эй, туристы! – Из кухни выскочила толстая алтайская женщина с неизменной папиросой на нижней губе, и, уперев руки в боки, с вызовом заявила: – Вы мне должны за разбитые окна, за страшные страшности, которые я тут услышала, за разврат с искусственным человеком, – указала она на резиновую бабу, – и за моральный ущерб оттого, что барана моего, Петьку, кошкой обзывали!!
– Да легко!!!
Взмахом руки дед метнул на стол толстую пачку денег.
Самым печальным было то, что купюры, которыми дед щедро расплатился в кафе, оказались его последней наличкой.
