– Что это? – спрашиваю.
– Мальчик, – отвечают. – Ты ж его хотел!
И тут я понял, друзья, что это отродье бандитское страдает идиотизмом интеллигентных людей, которые называют свои машины разными именами. Вот у меня кого только не было! Любка, Маришка, Зайка, Тотошка…
– Годзилла, Клоподав, д, Артаньян, Фандорин и Достоевский, – закончил за него дед.
– Ну да, а эти уроды звали свой мотоцикл Мальчик! И это были совсем не те уроды, которые мне были нужны! Расстроился я до слёз. Они меня не отпустили, ещё несколько партий сыграть заставили.
Выиграл я у них отличный мобильник, дорогие часы, золотую зажигалку и… надувную женщину.
– Где она? – прищурился дед.
– Кто?
– Баба резиновая!
– В багажнике мотоцикла лежит, – покраснел Елизар.
– Ну и… придурок же ты, цуцик! – потрясённо выдохнул дед. – Во что резались-то?
– В очко. Прости меня, старого цуцика, провалил я задание…
– Гауптвахта тебе!! – громогласно провозгласил дед.
– Есть, бля! – Мальцев вскочил и вытянулся в струну, отдавая честь.
– Куда садиться прикажете? В туалет?
– Сядешь на корточки, и будешь надувать свою бабу! И чтоб ни морщинки на ней, ни складочки! Чтоб ровненькая была как в восемнадцать лет!
– Есть, бля! – ещё больше вытянулся поэт.
Он повозился с багажником мотоцикла, достал оттуда омерзительную резину телесного цвета, сел в проходе на корточки и, с усердием раздувая щёки, стал надувать бабу. Обрадовавшись развлечению, Янка начала радостно бить себя по ляжкам и громко орать.
Резиновое изделие никак не реагировало на усилия Елизара. Безжизненной колбаской оно лежало у его ног и не желало приобретать аппетитные формы женского тела.
– Давай, цуцик, давай! Веселей! – скомандовал дед и, задавая ритм, начал хлопать себя по ляжкам и притопывать ногой. – Ать-два, ать-два! И не перди на выдохе, владей собой! Будешь знать, как в карты играть! Будешь знать, как на баб надувных ставить! Ать-два!
– Ну нереальный жесткач! – восхищённо выдал шаман сленг московской тусни, и тихонечко, в ритм, с видимым удовольствием забил в бубен.
Ильич смотрел на эту комедию с нескрываемой радостью, что на месте Елизара оказался не он. Кажется, он даже шёпотом повторял за дедом «Ать-два!»"
"– Наверное, я на всю жизнь возненавижу автобусы, – грустно сказал Бизон. – Особенно жёлтые.
– Особенно школьные! – засмеялась я.
– Ничего, к психоаналитику сходишь, – заржал дед, – я оплачу.
