Это была хорошая скрипка, отец получил за нее пять фунтов.
Она говорила так, будто продать скрипку – это все равно что при необходимости продать половину свиньи или лишний мешок картофеля; но Лора, хотя и была совсем маленькая, относилась к этому иначе. Сама она была начисто лишена музыкальности, однако у нее хватало воображения, чтобы понять, что для музыканта его инструмент, должно быть, самое ценное достояние. Поэтому однажды, оставшись наедине с дедушкой, девочка спросила:
– Ты разве не скучал по своей скрипке, дедуля?
Старик бросил на нее быстрый испытующий взгляд, после чего печально улыбнулся.
– Конечно, скучал, малышка, больше, чем по любой вещи, с которой мне когда-либо приходилось расставаться, а таких было немало. Я до сих пор по ней скучаю и всегда буду скучать. Но деньги пошли на благое дело, к тому же мы не можем иметь в этом мире все, что захотим. Это не принесло бы нам пользы.
Однако Лора не согласилась. Она подумала, что его драгоценная старая скрипка приносила бы пользу. А причиной всех бед ей казались эти проклятые деньги, вернее, их отсутствие.
Скрипка была не единственной вещью, от которой пришлось отказаться деду. Уйдя на покой, он бросил курить: пожилой чете пришлось жить на свои крошечные сбережения и небольшое содержание, которое выделял его брат, преуспевающий торговец углем. Возможно, острее всего дед переживал необходимость прекратить благотворительную деятельность, ибо любил помогать другим.
Одним из самых ранних воспоминаний Лоры были визиты деда, входившего в калитку и шагавшего по саду «крайнего дома» в старомодном облегающем черном пальто и котелке; у него была красиво подстриженная лощеная бородка, а под мышкой – огромный кабачок.
Он наведывался каждое утро и редко являлся с пустыми руками. Всегда что-нибудь да принесет: то маленькую корзиночку ранней малины или уже лущенного гороха, плотный букетик турецкой гвоздики и портулака или кем-то ему подаренного крольчонка. Дед заходил внутрь, и если в доме была сломана какая-нибудь вещь, он ее чинил или же доставал из кармана чулок, садился и вязал, и в продолжение всей работы задушевно и ласково беседовал с дочерью, называя ее «Эмми».
Иногда она, поверяя ему свои несчастья, принималась плакать, и тогда дедушка вставал, гладил ее по волосам, вытирал ей глаза и говорил:
– Так-то лучше! Так-то лучше! А теперь будь хорошей, мужественной девочкой! И помни, дорогая, над нами есть Тот, Кто знает, что для нас лучше всего, пусть даже сами мы этого еще не видим.
