Вначале они опаздывали, но всегда успевали на службу, припустив со всех ног! Дети старались не кричать им вслед, ибо знали, что, как бы парни-католики ни спешили, у них обязательно найдется время вернуться и отвесить подзатыльник. Такое уже случалось. Поэтому, лишь позволив им отойти подальше, деревенская ребятня начинала передразнивать их галоп и гнусаво декламировать:
– Отец мой, я на исповедь явилась.– И в чем же, дочь моя, ты провинилась?– Отец мой, я убила кошку, как ни горько.– Всего-то, дочь моя, и только?– Отец мой, как мне грех тот снять с себя?– Ты поцелуй меня, а я тебя.
Этот перл, вероятно, был политического происхождения, ибо семена невежественного фанатизма католиков когда-нибудь должны были дать всходы. Однако, как ни странно, некоторые из этих самых насмешников перед сном до сих пор произносили молитву:
Марк, Матфей, Иоанн и Лука,Благословите кровати четыре угла.Четыре ангела над нею летаютИ мой покой по ночам охраняют.Один сторожит, один молитву творит,Один мою душу уносит.
В то время еще сохранялись многие слова, фразы и остатки обычаев, окончательно исчезнувшие к концу столетия. Когда Лора была ребенком, некоторые матери постарше и бабушки еще пугали непослушных малышей Оливером Кромвелем. «Будешь плохо себя вести – придет старый Кромль и заберет тебя!» – говорили они, или: «Вон он, старый Кромль!» Точно так же матери Южной Англии пугали детей Наполеоном. Там Наполеон был давно забыт; здешние же края, находившиеся вдали от морского побережья, никогда не знали страха чужеземного вторжения.
Зато армии Гражданской войны сражались в десяти милях к востоку отсюда, и имя Кромвеля до сих пор удержалось в памяти.
Отдельный класс представляли собой методисты. Если они не пытались обратить в свою веру других, к их религии относились терпимо. Каждый воскресный вечер они проводили службу в одном из своих коттеджей, и всякий раз, когда Лора могла получить дома разрешение, она с удовольствием ее посещала.
Не потому, что ей нравилась служба – вообще-то она предпочитала церковные службы, – а потому, что дома воскресный вечер проходил в тягостном молчании: вся семья собиралась у камина, отец читал, так что никому не дозволялось говорить и лучше было даже не шевелиться.
Получить разрешение было трудно, поскольку отец Лоры «пустомель» не одобрял, и ему не нравилось, когда Лора выходила из дома после наступления темноты.
