Он даже спел песенку:"
"Жил-был один чудак, гулял в своем саду,И горло себе мелом перерезал, ну и ну!Его жена на кухне, не зная, что творит,Повесилась на пудинге и мертвая висит.Жил-был красивый юноша, известный ловелас,Он отравился зонтиком и умер в тот же час.И даже в колыбельке малыш от злой тоскиСеребряною ложкой прострелил себе мозги.Вы побледнели и трясетесь,Самим себе не признаетесь,Что я всучил неправду вам.И твидл-твидл-твидл-твам!Все веселились от души, но денег бродячему торговцу это не принесло, и он начал подозревать, что в Ларк-Райзе у него ничего не выйдет.
– Не позволяйте никому утверждать, – заклинал несчастный, – что это самое бедное место на Божьей земле. Купите что-нибудь, хотя бы ради собственной репутации. Вот! – он схватил стопку странного вида тарелок. – Прекрасные обеденные тарелки! Каждая из них осталась от первоклассного сервиза. Купите одну, и вы будете испытывать удовлетворение, сознавая, что едите из той же посуды, что и лорды с герцогами. Всего три с половиной пенса за штуку.
Кому? Кому?
Началась борьба за тарелки, ведь наскрести три с половиной пенса могла почти каждая женщина; но каждый раз, когда предлагалось что-нибудь подороже, наступала мертвая тишина. Некоторые женщины начали испытывать неловкость. «Нельзя быть бедным и выглядеть бедным», – гласил их девиз, а сейчас они действительно выглядели бедными, ибо кто еще, имея в кармане деньги, может отказываться от таких выгодных сделок.
И тут случилось нечто поразительное.
Торговец снова выдвинул вперед чайный сервиз с розовыми розами и передал по кругу одну из чашек.
– Просто смотрите ее на свет – и вы, мэм, и вы тоже. Разве же не прелестный фарфор, тонкий, как яичная скорлупа, практически прозрачный, и каждый предмет вручную расписан розами! Вы ведь не упустите такой сервиз, правда? Я вижу, у всех вас слюнки текут. Сбегайте домой, мои дорогие, достаньте из-под матрасов чулки, и первая, кто вернется, получит его за двенадцать шиллингов.
Каждая женщина по очереди с восхищением разглядывала чашку, потом качала головой и передавала ее дальше. Припрятанных сбережений ни у кого не имелось. Но как раз в ту минуту, когда торговец забрал чашку, с некоторой грубостью, поскольку уже начал отчаиваться, поодаль раздался чей-то голос.
– Сколько вы сказали, мистер? Двенадцать шиллингов? Я дам вам десять.
Это был Джон Прайс, который лишь накануне вечером вернулся из Индии, с военной службы.
