Мужской запах…
Медведь ругнулся громко, тишину ночную потревожив."
"– Что там? – мигом высунулся Лис и успокоился, услышав негромкий ответ:
– Темень проклятая! За корягу зацепился, чуть ногу не своротил…
Не скажи Медведь этих слов, может, и удалось бы им без помех до Захонья дойти. Видать, само Лихо болотницкое его подкараулило, на дороге ту корягу примостило, слова верные на ухо нашептало, мне знак подавая.
Я еще немного прошла ровно да спокойно, спотыкаясь лишь изредка, а потом зацепила ногой по траве, хлопнулась о землю, себя не пожалев, взвизгнула пронзительно, будто и впрямь ногу повредила.
Лис стал как вкопанный, склонился, мне в лицо заглядывая.
Вот уж никогда бы не подумала, что придется мне мужа своего слабосильного добрым словом помянуть! А теперь помянула – он притворяться меня научил, он помог премудрости лжи освоить. Без его учения не смогла бы я страдание изобразить да слезу пустить для верности.
– Эх, баба… – Лис потянулся, на ноги меня поставил.
Болотники вокруг стояли, ждали покорно.
Ученые были, знали – нехорошо в ночном лесу друг дружку из вида терять.
Я, рукам охотника подчиняясь, с земли поднялась да, едва отпустил он меня, всхлипнула, кулем безжизненным рухнула ему под ноги – он отшатнулся даже. Бегун шею тонкую вытянул – заинтересовался, а Славен по-прежнему мимо меня глядел пустыми глазами. Медведь подошел тяжело, темень ночную и неуклюжесть бабью кляня, спросил:
– Чего встали?
Я всхлипнула, пискнула тоненько:
– Нога… Идти не могу…
Показалось на миг, будто не человек надо мной согнулся, а в самом деле медведь – хозяин лесной.
Могучие руки подхватили, ребра круша, вздернули:
– Поднимайся, баба! Некогда рассиживаться… Говорил вроде резко да строго, а звенела в голосе теплота сочувственная. Давно я ее не слышала, давно ее в людях не замечала. Хорошими мужиками были эти болотники. Кабы не беда Ратмирова, кабы не любовь моя…
Мелькнуло сожаление и пропало тут же. Не время над рыбой пойманной слезы лить! Я зашаталась, устояла, к Лису привалившись, прошептала:
– Я пойду… Помоги только.
Он сверкнул белыми зубами, видать, не так сильно, как Славен, по утопшему родичу убивался.
– Эх, жизнь! Бегун баб приманивает, а мне – таскать!
– Помолчи, пустомеля, – подтолкнул его Медведь, – да Миланье помоги…
Лис и помогал. Честно помогал, старательно, не замечая, как мало-помалу отстаем мы от прочих болотников, как мрачнеет вокруг лес, как в ожидании боя кровавого стихают шорохи ночные. Я на нем всем телом висла – выматывала.
