Бледненький ты что-то… Поспи, отдохни немного, притомился, верно, с долгой дороги…
– Я, мама, в Ладогу, в дружину иду. Да со мной еще четверо. Князь нас призвал. А Хитрец сам пошел, по своей воле…
– Четверо… Славно… Будет кому о тебе позаботиться. Я-то уж тебе не подмога – держит меня лихорадка Грудница, гнетет, к земле давит… Верно, не встать уж мне более…
Тяжелел ее голос, наливался смертной мукой… И сама она задрожала, задышала тяжко. Пальцы в предсмертной дрожи скрючились, оцарапали кору с тонких, уложенных у костра веток.
– Нет!
Не я крикнул – боль моя… Острыми шипами вонзилась в душу, словно кошка когтями. Рвалось сердце, дрожало на тонкой ниточке, едва от смерти отделяющей. Еще немного, и лопнет ниточка, хлынет кровь через рот, прольется в землицу. Да разве в том дело? Пусть я в мир иной уйду, лишь бы мать жила – во второй раз не покидала землю, где греет ласковыми лучами ясное солнышко, тренькают птицы беззаботные, гуляет на воле человечья душа!
– Не умирай!
Захлебываясь слезами, вытряс судорожно барахлишко из котомки, зашарил по земле руками, пытаясь отыскать заветный пузырек с варевом, Сновидицей данный.
Попался под пальцы круглый бок, охолодил руку…
– Вот, мама, возьми, выпей. Это зелье из новых, от любой хвори лечит.
Дрожали материнские руки… Как бы не выронила драгоценную жидкость, не пролила понапрасну…
Не пролила, выпила покорно едкое варево, неторопливо опустилась на примятую траву.
– И правда, полегчало. Спасибо, родной.
Прикрылись длинные ресницы, оставили на бледных щеках глубокие, темные тени.
Скользнула по моим волосам усталая рука и упала, обмякла бессильно. На тонкой шее, у самого уха, забилась, задергалась голубая жилка, побежала теплой кровью к крутой груди. Не бывает у мертвых крови… Жива мама! Жива!
– Что творишь, сын? Отпусти ее, дай покой.
Кто сказал это, кто сладкому сну помешать осмелился?
Голова отяжелела, не поворачивалась. Взгляд не желал покидать ту, которой уже много лет не видел и увидеть не чаял…
А все же глянул я на говорящего.
Суровые серые глаза пронзили, будто ударили… Отец?! Как очутился здесь?! Чего у меня просит?
– Откуда ты, отец?
Красная праздничная рубаха заполыхала, угрожающе надвигаясь. Отец, словно не услышал моего вопроса, закричал зло:
– Очнись! Она мертва! Неправда! Неужто сам он не видит?
– Посмотри на нее, отец! Взгляни на щеки румяные, прикоснись к коже бархатной! Жизнь в ней, радость в ней! Погляди!
– Замолчи, сын.
