— С ней четыре тысячи мужей шло, чтобы в Испанию ее к жениху доставить, а папаша Хлотаря повелел им все нужное самим по дороге взять. Ну, они и взяли… Пока эту потаскуху от Парижа до Тулузы довезли, от Аквитании один пепел остался. Франки по дороге все монастыри и церкви разграбили. Что с монашками сделали, нужно рассказать или сам догадаешься?
— Забавно…, — протянул Самослав. — Ну и порядки там у них.
— Вот поэтому я и не хочу, чтобы они пришли сюда, — мрачно ответил Гарибальд. — Потому что тогда и торговле нашей конец.
Хлотарь соляные копи себе заберет, будь уверен. Что делать-то будем?
— Что делать будем? — Само в задумчивости барабанил пальцами по столу. — Войну будем останавливать, вот что! Я слышал, тебя тут постоянно епископы из Бургундии и Австразии домогаются? Всё хотят Баварию крестить.
— Есть такое дело, — кивнул головой Гарибальд. — А ты что, тоже креститься вздумал?
— С ума сошел? — удивился князь. — У меня войско бога Яровита почитает, как и у тебя. Как я креститься могу? Мы сделаем святым отцам предложение, от которого они не смогут отказаться.
— Вот можешь же ты красиво сказать! — завистливо произнес Гарибальд. — Надо будет запомнить. Мои графы просто от лопнут от зависти. А то ведь не поверишь, деревня деревней, иногда даже стыдно за них бывает.
Глава 38
Три недели спустя. Мец. Австразия.
Епископ Меца Арнульф прибыл со службы в богатом возке, украшенном резьбой и позолотой. Горожане, завидев кортеж самого могущественного человека Австразии, издалека снимали шапки и кланялись.
Епископ с тоской смотрел на выпавший молодой снежок и мечтал о том, чтобы сесть на коня и взбить этот снег копытами. Но нельзя, прихожане не поймут. Такую вольность он может себе позволить только тогда, когда уезжает в свои владения за Маас. Там всем на это плевать, в тех землях христиан немного, а те, что есть, не сильно от язычников отличаются. Эх! Выйти бы с тяжелым копьем на кабана так, чтобы по-молодому вскипела кровь… Нечасто он может себе это позволить. Да и грех для священнослужителя кровь проливать.
Арнульф был человеком верующим. Он не был суеверным язычником под тончайшей оболочкой христианства, как остальные франки. Он и, правда, верил в Христа и его заветы. Ну, а то, что нарушал их почти всю свою сознательную жизнь, так он же не господь бог. Он всего лишь слабый человек, подверженный страстям мирским. Он за то на себя епитимью налагает и кается. Авторитет епископа Арнульфа был таков, что король Дагоберт его ближайшим советником сделал.
