Я вообще стал на удивление терпеливым в последнее время, сам от себя в шоке.
— Что ж ты тут бухаешь, Талер, а она там сама? — вдруг спрашивает Рубан, икнув.
— Это тебя не касается, — стараюсь не материться, помню обещание.
— Всю душу, мать ее, — Рубан кривится и с силой бьет кулаком по груди, — всю душу она мне вымотала. Я же любил ее, так любил, а она…
Борюсь с отчаянным желанием зарядить ему с ноги или хотя бы задвинуть локтем по пьяной роже. Общественное место все-таки, я же за границей, а не дома.
— Ты, Рубан, козлина и удод, — говорю и стараюсь, чтобы язык не заплетался.
— Какая же это любовь, если ты их на ресторан променял? Ты с тех пор, как я их увез, ни разу о сыне не спросил. Ни разу увидеть его не захотел. Ладно, Доминика, она теперь моя жена, но как ты, дятел ощипанный, мог сына продать?
Он разворачивается ко мне, смотрит как будто это с ним бокал вискаря заговорил. А потом его глаза делаются совсем дикими.
— Сына? А ты и правда придурок, Талер. Недаром говорят, что тебе все мозги отстрелили.
Да разве бы я продал своего сына? Да разве я бы отдал ее тебе, если бы она со мной… хотя бы раз…
У меня в голове медленно-медленно начинают вращаться шестеренки, и пока доходит смысл сказанного, Рубан как с цепи срывается.
— Да ты между нами все это время стоял, Талеров. Если бы ты сдох, она бы поплакала, а потом все равно меня полюбила. Полюбила, если бы не ты. Но ты всегда был, Талер, везде. Она же целоваться со мной не могла, отворачивалась. В постели как заледеневшая вся была.
Мне проще было себе куклу резиновую купить, чем с ней… Зато ночью как прижалась: «Тим, Тимур, люблю», — он передразнивает, а у меня душу в клочья рвет. На ошметки. — У меня все что могло, упало. Я в другой комнате спал, чтобы только она меня тобой не называла.
— Ты хочешь сказать, — в горле сухо и во рту тоже, — что ты с ней не спал, Рубан? И Тимоха… мой?
— Ты в зеркале себя давно видел, Талер? — Рубан зло сверкает глазами, и подо мной опасно качается пол. — Он же твоя копия, и назвала она его Тим.
Я просил аборт сделать, Полинка такая маленькая была, она так плакала, когда ее от груди отнимала, у меня нервы не выдерживали. А как ее токсикоз мучил! Я все это видел, старался поддержать, только я ей нахер был рядом не нужен, она о тебе все время думала. А ты в тюряге прохлаждался. Ненавижу я тебя Талеров, знал бы ты, как я тебя ненавижу!
Рубан наклоняется ко мне, а мне ничего не видно. Сижу оглушенный и ослепленный. Мой. Все время был мой.
