Почему?
Его темные брови от замешательства сошлись вместе в до боли знакомой манере. У его брата часто было такое же выражение. Возможно, Джаспер почувствовал мое напряжение или подумал, что он может быть его причиной, потому что его лицо разгладилось.
— Что ты здесь делаешь? – повторил он так же настойчиво, но гораздо менее резким тоном, чем раньше. — Я получил приглашение на папину вечеринку в эти выходные. Разве ты не должна заниматься ее организацией?
Предполагалось, что я должна заниматься много чем. Забавно, как всё поменялось.
— Эм, – пробормотала я, пока тянула время и сканировала бар в поисках Ксандера. — Это трудно объяснить, – нервно начала я, размышляя, как много информации раскрыть.
Я никак не могла выложить Джасперу всю правду. Если отбросить неуместность, что бы я ни сказала, это еще больше испортило бы отношения между ним и его отцом, а возможно, и с братом тоже.
Хотя у меня были хорошие отношения с Джаспером, он по-дурацки открыто заявлял о своей неприязни к Генри, к большому неудовольствию последнего.
В отличие от Ксандера, который умел скрывать свои истинные эмоции под толстым слоем льда, Джаспер был вспыльчивым. Генри получал почти садистское удовольствие, ломая Джаспера и наказывая бедного мальчика за то, что тот посмел высказаться.
Он поступал со мной точно так же, поняла я. Тогда почему мне потребовалось так много времени, чтобы уйти от него?
Не потому, что я любила Генри – теперь я была уверена в этом. Хотя его предательство ранило меня, я не чувствовала боли от его потери.
Возможно, любовь ожесточила меня, хотя я сомневалась, что вообще любила его. Генри застал меня в уязвимый момент, и, по большому счету, у меня было лишь мимолетное увлечение тем, что он собой олицетворял.
Очарование рассеялось, как только мы поженились. Я стала равнодушной и пустила все на самотек, выполняя все его просьбы. Когда Генри предложил мне осесть дома, я слишком легко приняла свою судьбу. Я сама создала себе тюрьму и почти не видела солнца. Подобно добровольной жертве, я отправилась в изгнание, потому что потеряла мотивацию к борьбе и мне было все равно, что со мной случится.
У меня не было причин для апатии, кроме того, что у меня пропала сила воли, чтобы отстаивать свою позицию. Оцепенение началось в тот день, когда Ксандер ушел из моей жизни. Я потеряла желание жить полной жизнью – или вообще жить – и не могла понять, почему.
Я говорила себе, что чувствую себя преданной, потому что Ксандер посчитал меня золотоискательницей.
