– Что с тобой?
– Ненавижу все, что связано с Уайдбеком. Ненавижу его силовое подразделение. Ненавижу Неофрона, – проговорила она сквозь слезы.
– Что он сделал?
– Разрушил меня!
Мои кулаки конвульсивно сжались.
– Что ты имеешь в виду? Расскажи все!
– Мне больше нечего сказать.
Сестра стояла напротив и едва могла говорить от волнения.
– Ладно… Тебе есть куда поехать сейчас? Я снял квартиру в Парадизо пару дней назад. Хочешь пожить у меня?
– Да, да! – закивала она, глотая слезы. – Но только если ты не будешь спрашивать меня ни о чем.
– Как скажешь, – сдался я. – Держи ключи.
Я вернулся в конференц-зал и, не обнаружив там Неофрона, отправился гулять коридорами, зашел в столовую, заглянул на парковку и наконец нашел его на корпоративной кухне в компании стакана джина и ножа для колки льда.
– Что ты с ней сделал? Да она просто ненавидит тебя, и я хочу знать, за что! – я подскочил к нему и схватился за воротник его безупречно отглаженной рубашки.
Неофрон стряхнул с себя мои руки.
– Ненависть – слишком большое чувство для такого создания, как она.
Максимум злость и раздражение. Но и те ненадолго. В ее возрасте чувства меняются быстрее, чем кадры в кино. Переживет. Все это – просто шок после первого прыжка. Пусть проводит побольше времени с друзьями, и скоро все вернется на круги своя.
Я пару секунд молча переваривал услышанное, потом развернулся и вышел из кухни. Пусть думает, что я купился на эту болтовню.
* * *– Неофрон, он темная лошадка, так? – спросил я у матери, как только представился удобный случай.
– Что ты вообще знаешь о нем? Ему можно доверять?
Мама ведет свой желтый, как лепесток подсолнуха, «Ламборджини» по улице Ди Гандрия, тянущейся вдоль озера. Закат превратил воду в розовое золото, вокруг толпятся горы, – каждая последующая как будто нарисована чуть более светлой акварелью. Идеальное место и время, чтобы просто помолчать, разглядывая все эти пейзажи. Но молчание не вернет покой моей сестре…
– Один из тех, кто умрет, защищая наше благополучие. Стал работать в силовом подразделении, когда был не старше тебя.
Я тогда только-только забеременела Диомедеей.
– Сколько ему лет вообще? Я помню его в те времена, когда он учил нас в школе Уайдбека, и с тех пор он совсем не изменился.
– Сорок пять или около того.
– Он не десультор, так?
– Его мать была. А он – нет. Обошло стороной, как говорится.
– Ты веришь всему, что он говорит? Какова степень твоего доверия к нему по десятибалльной шкале?
– Двадцать, – смеется мама.
