И, оказывается, не выносит вида чужого горя. Он-то, Виктор Гордеев, насмотрелся, привык за столько лет, ему и в голову не приходило, что Гоге тяжело видеть чью-то боль, отчаяние, смешанное и с надеждой, и со страхом утраты.
— Ладно, сделаем, — пообещал он. — Как войдем сейчас — сразу начнем. Лады?
— Спасибо, Витя, — горячо поблагодарил Телегин.
Они вернулись к кабинету и, едва взявшись за дверную ручку, стали делать вид, что продолжают разговор.
— Ну а кто поедет-то? — недовольно выговаривал Гордеев.
— Я не могу, я ответственный от главка. Вот когда Муляр придет, ты как раз и съезди, все равно она не по твоей части, к торговле отношения не имеет, так что ничего важного ты не пропустишь.
— Ну ладно, — пробурчал Телегин, изображая недовольство, — но будешь должен.
— Извини, Кирилл, — деловито проговорил Гордеев, обращаясь к Носилевичу, — производственные проблемы.
— Понимаю, — снова усмехнулся тот.
«И как он может часами стоять неподвижно? — в который раз удивился Виктор, глядя на капитана.
— Их специально этому учат, что ли? Вот так слиться с мебелью и не подавать признаков жизни, оставаться незаметным…»
Со вторым свидетелем дело двигалось туго: этот человек по роду своей деятельности все дни проводил в разъездах, встречался с множеством людей и, к сожалению, отлично помнил все свои передвижения и был весьма словоохотлив, так что подробные ответы на вопросы заняли уйму времени. Гордеев злился, потому что делалось это все исключительно по требованию сотрудника КГБ, а сам он, была бы его воля, спрашивал бы только о том, что важно для отработки версий.
Одно утешало: Гоге все эти сведения, судя по всему, были небезынтересны.
Когда снова заглянул тот же молоденький сержант и сообщил, что пришла гражданка Муляр, было уже начало третьего.
— Пусть подождет в коридоре, мы вызовем ее, когда закончим, — устало произнес Гордеев.
Наконец свидетель завершил свой многословный рассказ, напичканный бесчисленными деталями, и его отпустили.
— Перерыв, — выдохнул изрядно утомившийся Гордеев. — Хоть в туалет сбегаю, а то сейчас лопну. Давай, Гога, собирайся и мотай. Раньше сядешь — раньше выйдешь, раньше уедешь — раньше вернешься.
— Вить, может, я потом как-нибудь?.. — проныл Телегин.
«Театральные подмостки по тебе плачут, Гога», — насмешливо подумал Гордеев, а вслух произнес укоризненно:
— Да тут дел на полчаса, ну что ты, ей-богу? Давай, выметайся в темпе.
