Обе отпрыгнули в кусты и уставились на него блестящими человечьими глазами. – Погодите же, погодите! – закричал Фабиан, нацелился в одну из них и пустил камень.
– Невежа! С чего это он швыряет камнями в честных людей, которые в поте лица своего трудятся в саду ради хлеба насущного, – заквакала прегадкая маленькая старушонка, сидевшая у дороги.
– Идем, идем! – в ужасе забормотал Бальтазар, отлично видевший, как лягушка превратилась в старуху. Глянув в кусты, он убедился, что и другая лягушка стала маленьким старикашкой, который теперь усердно полол траву.
Перед домом расстилалась прекрасная большая лужайка, на которой паслись оба единорога; в воздухе лились дивные аккорды.
– Видишь ли ты? Слышишь ли ты? – спросил Бальтазар.
– Я ничего не вижу, – отвечал Фабиан, – кроме двух маленьких пони, которые щиплют траву, а в воздухе, надо полагать, слышатся звуки развешанных где-нибудь эоловых арф.
Простая благородная архитектура одноэтажного сельского домика, соразмерного в своих пропорциях, восхитила Бальтазара.
Он потянул за шнурок звонка; дверь тотчас растворилась, и друзей в качестве привратника встретила высокая, похожая на страуса золотисто-желтая птица.
– Ты погляди, – обратился Фабиан к Бальтазару, – ты погляди только, какая дурацкая ливрея! Ежели захочешь дать этому парню на водку, то где же у него руки, чтобы сунуть монету в жилетный карман?
Он повернулся к страусу, ухватил его за блестящие мягкие перья, распустившиеся на шее под клювом подобно пышному жабо, и сказал:
– Доложи о нас, дражайший приятель, господину доктору.
Но страус ничего, кроме «квиррр», не ответил и клюнул Фабиана в палец.
– Тьфу, черт! – вскричал Фабиан. – А паренек-то, пожалуй, и впрямь проклятая птица!
Тут отворилась дверь во внутренние покои, и сам доктор вышел навстречу друзьям: низенький, худенький, бледный человек! Маленькая бархатная шапочка покрывала его голову, красивые волосы струились длинными прядями.
Длинный индийский хитон цвета охры и маленькие красные сапожки со шнурами, отороченные – трудно было разобрать чем: то ли пестрым мехом, то ли блестящим пухом какой-то птицы, – составляли его одеяние. Лицо отражало само спокойствие, само благоволение, только казалось странным, что когда станешь совсем близко и начнешь попристальнее в него вглядываться, то из этого лица, как из стеклянного футляра, словно выглядывало еще другое маленькое личико.
