Глава 16
Дидакт удалил шары вручную, что произошло, вероятно, несколько часов спустя.
Звезды медленно переместились и приняли новую конфигурацию.
Я словно находился в центре вселенной, не мог ни убедить себя, ни поверить, что повернулись не звезды, а наш корабль.
Я был перенесен на корму и помещен в большую каюту, в которой вполне мог разместиться целый взвод воинов: единственный источник серого света в задней стене, никаких украшений, все чисто, чуть-чуть прохладно.
– Некоторое время ничего не ешь, но пей, когда почувствуешь жажду, – сказал Дидакт, располагая мои конечности на койке.
Койка была больше, чем мне требовалось… пока. – Твое тело будет растревожено. Не все перемены произойдут сразу. На это может уйти много дней.
– Я чувствую тень в голове, – сказал я.
– Это твое прежнее «я». Скоро ты ощутишь, как твой мозг становится чище, работает быстрее. Ты испытаешь некую чванливую веселость, но потом и это пройдет."
"Оставшись один в каюте, я пережил первые изменения: неторопливую, осторожную боль в конечностях.
Особенно сильной была боль в руках. Я посмотрел на них: как будто уже стали больше, темнее, кожа – шершавее и серее. Мне всегда казалось, что более высокие касты менее привлекательны, чем манипуляры.
Красота моей юности уходила. Я становился уродливее.
Мне было все равно.
И когда ты понял, что вырос?
Мне показалось, что у моей койки стоит Чакас, смотрит на меня, нахмурившись. Как занятно, что я был похож на него. Очень похож. Я подумал, а не похож ли в некоторой степени гейс, навязанный ему и Райзеру Библиотекарем, на эту мою мутацию.
Захотелось сравнить его ощущения и мои, но каюта была пуста.
Я глотнул воды.
В течение нескольких минут я как будто слышал голос у себя в голове, не мой, не моего прошлого или какого-либо будущего «я». Он, казалось, обладал немалым знанием – но бесполезным для меня. Это знание принадлежало другим, из очень далекого далека сущностям, для которых жизнь и смерть не имеют никакого значения, для которых свет и тьма сплетаются в одно, где два кулака времени разжались, а потом сомкнули вместе пальцы, и потому ничего не менялось и никогда не изменится.
Конечно, это имело мало смысла. Позднее даже одна мысль об этом вызывала у меня отвращение.
Дидакт зашел ко мне, проверил мои конечности, постучал по груди, погудел что-то себе под нос над моим распростертым телом. Я предположил, что он назовет мутацию неудачной. Я себя не чувствовал Предтечей – ни молодым, ни старым.
– Радуйся, – сказал он.
