Подначальный вид, который многие века пользовался благосклонностью…
Неудивительно, что Чакас пребывал в дурном настроении. Его собственные инстинкты либо молчали, давно уничтоженные, либо были полны более темных воспоминаний.
– Твой Криптум убивал всех приближающихся людей, – сказал я. – По крайней мере, всех глупых людей.
– Селекция, – кивнул Дидакт.
– Но был и отчасти безопасный вход. Кто-то создал пазл, который застрял в человеческом воображении.
И люди приходили снова и снова, жертвовали собой, а выжившие воздвигли стены, выложили галечник, указывающий правильный путь. Кто-то хотел, чтобы тебя нашли… когда придет время.
Услышав эти слова, Дидакт стал еще угрюмее.
– Значит, оно почти подошло к концу, – сказал он. – Все, что мы пытались сделать как наследники Мантии, – все будет попрано, вселенная погибнет… потому что они не понимают. – Он шумно, хрипло вздохнул. – Хуже того: возможно, она уже обречена.
Присоединяйся к своим друзьям-людям и пой печальные песни, манипуляр. Кара существует, и все мы обречены.
– Это всего лишь то, чего вы все заслуживаете, не больше, – сказал Чакас, бросая на землю обрывок листа пальмы.
Прометеец проигнорировал его.
Глава 8
Той ночью в темноте очертания центрального пика резко изменились. Вокруг торчащей макушки вспыхнули тысячи синеватых огней, словно ее окружили светляки, исчезнувшие с первыми лучами солнца.
Райзер вместе со мной направился ко внутреннему берегу, поделился своими любимыми кокосом и кисловатым зеленым фруктом. Еще он предложил кусок сырого мяса какого-то животного, которое он поймал в темноте, но я, конечно, отказался. Мантия запрещала есть плоть страдальцев.
Чакас не попадался на глаза.
В лучах солнца мы увидели, во что превратился пик – в круг стройных колонн, которые поднимались от основания на добрую тысячу метров в окружении пандусов из вулканического шлака.
Я никогда не видел ничего подобного и теперь озадаченно спрашивал себя, не обрела ли машина Предвозвестников полную работоспособность и не готова ли вновь творить зло.
Я пребывал в растерянности. Мое любопытство, падкое на всякие исторические дела, разгорелось от искры, зароненной деяниями Дидакта.
