В каком-то невероятном прыжке он его настиг, сбил с ног, навалился на него, обеими руками схватил его за горло, изо всех сил сжал пальцы… Солдат ничего подобного не ожидал, поэтому почти не оказал сопротивления. Опять-таки каким-то наитием Колхоз понял, что его жертва мертва, и он вскочил на ноги и осмотрелся. Вокруг кипела молчаливая, яростная схватка. Точнее сказать, она уже заканчивалась. На немецких солдат набросились сразу по нескольку человек, и потому солдаты сопротивлялись недолго.
Как и надеялся Колхоз, никто из них не успел ни выстрелить, ни даже громко вскрикнуть.
Колхоз ошалело повертел головой, стараясь прийти в себя. Сейчас он был главным, он был командиром, и потому ему непременно надо было обрести хладнокровие, рассудительность и уверенность. Расправившись с немцами, каратели неуверенно и как бы нехотя поднимались на ноги, какими-то дикими, шальными взглядами косились на мертвых немецких солдат, отходили в сторону, механически шарили у себя по карманам, пытаясь отыскать там курево, находили, закуривали…
— Все ко мне! — приказал Колхоз.
— Забрать у убитых оружие! Трупы — замаскировать! Действуем быстро!
Тотчас же десятерых убитых обыскали, забрали у них автоматы, магазины с патронами, гранаты, ножи, сигареты, еду. Затем отволокли их в кусты и забросали ветками и травой.
— А теперь — ходу! — скомандовал Колхоз.
Никто не спросил, куда им идти. Все и так понимали, что как можно дальше в лес и, соответственно, подальше от лагеря и немцев. А там будет видно.
Глава 26
Сцена, которую помимо своего желания разыгрывал сейчас полковник Вайскопф, надоела ему до такой степени, что он, кажется, готов был пустить себе пулю в лоб, лишь бы только в ней не участвовать. А уж пристрелить собственной рукой двух других участников этого действа — майора Литке и гауптмана Ауга — полковник сейчас желал просто-таки со всей искренностью и самозабвенностью.
Тем более что причина была вполне подходящая — провал операции против партизан. Точнее сказать, очередной по счету провал. А уж сколько их было на самом деле — о том полковник Вайскопф не желал сейчас и думать. Одна только мысль об этом вызывала в нем глухую, почти неукротимую ярость.
